Кап! Кап! Кап!!! Жизнь несчастных истекла тонкой струйкой, красными каплями забурилась с хрустальной водой. Унеслась в невозвратную вечность...
Боевой отряд революции зачищал фаэтон. Джугашвили соскочил на примятую зелень — оставался последний баул. Гога нагнулся и отвернул раскисшую тушу жандарма. Широкий ремень натянулся. Раздался щелчок!
Воздух рвануло так, что тарантас развалило пополам. Огненный смерч поднял ошметки банкнот, и вывалил наружу останки жандарма и боевиков...
Тер-Петросян ошалело мотнул головой, в которой звенело, как в наковальне. Расталкивая, присевших от неожиданности революционеров, подбежал к потерпевшим.
Джугашвили лежал, подвернувшись на левую руку. Ноги, обутые в мягкие чуни, скреблись о мелкий гравий, придорожную супесь и пустые гильзы патронов...
Симон с облегчением перевел пошатнувшийся дух...
Уходили быстро, как было не раз. Лишь Гога, уставившись немигающим взглядом в открытое небо, лежал под фаэтоном. Колесо тарантаса, подымая пылюгу, мерно вертелось над ним...
Налетевший ветер закружил шелуху и захлопал остатком газеты...
Сколько было «эксов»[11] Корней не считал. Как не считали и денег, по которым ходили ногами, умещая в железные фляги. Главарь боевиков Джугашвили отходил от Марнаульского дела в одной из пещер, остальные «гудели» в рабочих поселках. Потому, от нечего делать, Корней и укатил в Рустави...
Кавказцы народ пуританский — только через два часа, исколесив городок, он, наконец-то, нашел, что искал...
Раскачиваясь под неведомым ветром, перед дверью харчевни стоял захмелевший мужчина. Сама дверь была распахнута на возможную ширину, источая наружу съедобные запахи и звуки пастушьего рожка.
Корней устроился как раз под сенью ароматных бараньих колбасок, и подбежавший половой завалил дощатый стол заказанной снедью...
Вскоре, по центру дощатого стола горным пиком стояло трехрядное блюдо. Гроздь винограда, горячий шашлык, сыр и прочая пикантная зелень лежали вперемежку с горячим лавашем. С принесенным зажаренным барашком праздник для Корнея начался...
