Он делает два шага, три. Шагает широко, не таясь. Возившаяся в земле фигура вскакивает. Но рычаг уже сработал, рычаг из мускулистей руки и длинной дубинки бьет со всего размаха. Раздается захлебнувшийся крик: — А-а-а!
Банц тоже валится на землю. Без чувств, рядом со своей жертвой.
Все еще ночь. Холодная, беззвездная, безлунная.
В соснах гуляет легкий ветерок, а по левую руку слышится вечный шум прибоя. На небе, наверно, низкие тучи, давит уж очень.
Банц пришел в себя. И помнит все, что случилось.
Ничего, Францу это наука, не будет воровать отцовские деньги, поостережется в другой раз.
Но что-то он долго валяется.
Рука Банца шарит по земле, пока не нащупывает ткань одежды. Угораздило же его рядом свалиться.
Пальцы, словно умные чуткие зверушки, движутся дальше по материи. А вот и тело, рука.
И тут же пальцы отдергиваются: рука холодная, окоченевшая.
Банц рывком приподымается над лежащим. Мертв? Ведь он же только стукнул, палочкой. Череп и не такие удары выдерживает!
Но когда Банц берет эту руку в свои ладони, он осознает две вещи: мертв, мертвехонек. И — это не Франц.
Невероятно, но это не Франц. Кисть руки мягкая, длинная, а у Франца короткопалые мозолистые лапы. Значит, это — соображает Банд — настоящий хозяин денег.
Банц качает головой. Убил человека и даже не знает, как он выглядит. Вот и еще глубже увяз.
— Не написано на роду счастья, — бормочет Банц, имея в виду себя.
Полчаса спустя он встречает жену, которая бродит вокруг усадьбы.
— Они еще здесь? — спрашивает он.
— Нет, два часа, как ушли.
— Точно ушли?
— Франц целый час следил за ними.
— Сколько их было?
— Четверо.
— И все четверо ушли?
— Все.
— Дети спят?
— Спят.
— Принеси поесть, попить, одежду, рубахи, шапку, пальто и… — он медлит, — палку. Прихватишь лопату с киркой. И фонарь.
— А дома не поешь?
— Нет. В дом больше не зайду.
— Банц!
— Делай, что говорят, пока не рассвело.
Он остается ждать. Шумят тополя, их еще отец посадил. Ветер доносит со двора запах навоза. К зиме он собирался выложить камнем навозную яму, чтобы дождями не смывало жижу. Не выйдет, значит.
В заборе надо парочку-другую столбов добавить, да еще он несколько яблонь посадить хотел. Тоже не выйдет.
Он забирает у жены часть поклажи, и они направляются к лесу. Идут молча. Лишь войдя в лес, он говорит: — Не пугайся, там лежит один.
— Лежит?
— Убил я его. Нечаянно. Он деньги выкапывал.
— Кто он?
— Не знаю. Посвечу, увидим.
— Зачем ты это сделал?
— Он деньги выкапывал. Я подумал, что это Франц. Злость меня взяла, в сердцах стукнул.
— Да, — вздыхает она. — Вот так всегда — по злобе, в сердцах. Уже тридцать лет. Нет, сорок.
— Да, — говорит он.
Некоторое время они идут молча. Потом она спрашивает:
— Куда ж ты теперь?
— Не знаю. Видно будет.
— А что со двором станет?
— Двор твой! — с бешенством говорит он. — Только твой! Все отродье гони прочь, если обнаглеет. Твой двор. Нашими с тобою руками поставлен. — Тише: — Может, я тебя потом вызову, как устроюсь.
Остановившись, он сбрасывает поклажу:
— Так. Дальше не ходи. Насобирай хворосту и камней. Заходить придется поглубже, из-за кроликов. Поверх закидаем камнями и сучьями.
Убедившись, что жены поблизости нет, Банц зажигает фонарь, берет лопату, кирку и принимается за работу. Через час все окончено. Усевшись на лесной опушке, он ест. Она молча сидит рядом.
— Денег тебе дать? — спрашивает он.
— Нет, — отвечает она. — Не надо.
— К зиме пеструху продай. У нее до весны молока не будет.
— Ладно, — отвечает она. — Продам. — Помолчав, тихо спрашивает. — Кто ж он такой?
— Не знаю его, — отвечает он еще тише. — Молодой какой-то.
— Господи, — вздыхает она.
— Кирку и лопату соскреби хорошенько, чтоб свежей земли на них не осталось. И наведывайся сюда почаще, следи, чтоб зверье не разрыло.
— Ладно.
Он поднимается: — Ну, я пошел.
Она тоже поднимается.
— Я пошел, — повторяет он.
Она молчит.
Он не спеша поворачивается и идет в сторону моря.
Внезапно она кричит во весь голос: — Банц! Банц!
В темноте ей видно, как он медленно, задумчиво кивает головой.
— Да, — печально говорит он. — Да. — И после паузы: — Вот так-то.
И уходит к морю.
Этим же вечером, в четверть одиннадцатого, в дверь квартиры Тредупов постучали.
Фрау Тредуп, писавшая письмо к сестре, бросает взгляд на часы:
— Молодец, Макс, быстро обернулся.
Но на пороге стоит Штуфф: — Ваш муж дома, фрау Тредуп?
— Нет, господин Штуфф, но вот-вот должен вернуться.
— Можно, я здесь подожду его?
— Конечно, заходите, если это вас не стеснит.
Штуфф обстоятельно усаживается, вынимает сигару, но, взглянув на спящих детей, прячет ее.
— Курите, курите, господин Штуфф. Дети привыкли. Муж тоже курит.
— Нет, лучше не стоит… Как у него настроение?
— Сначала было немножко подавленное, ну а потом, когда мы решили уехать, он оживился.
— Вы решили уехать? — Штуфф даже привстал. — Неужели из-за Гарайса? Послушайте, фрау Тредуп, вашего мужа мы выручим. Завтра все представители прессы заявят председателю суда протест против подлой выходки Гарайса. Все. — Штуфф ухмыляется. — Отказалась одна лишь «Фольксцайтунг» — ей не понравилась наша солидарность. Ну и, разумеется, «Нахрихтен».
