Отсюда, снизу, хорошо было видно: на белом круглом пятне появилась дырка, маленькая, черная, и до них донесся голос, резкий, задыхающийся: — Крестьяне, на помощь! Убивают! Спасите!
Все невольно сделали шаг к тюремной стене, потом оглянулись на рослого, — голос наверху продолжал звать на помощь, — а рослый растерянно таращил глаза.
— Что это? — крикнул Банц. — Ты, разбойник, тебя спрашиваю, что это такое?
— Это не он. Не может быть, это не Раймерс. Его же увезли на машине!
— Брешешь, это Раймерс!
— А кто же еще?!
— Это Франц!
— Обманщик!
— Шпик! — внезапно крикнул Банц. — Бандюга, я тебе покажу…
Голос сверху, захлебываясь, вопил: — На помощь, крестьяне! На помощь! За вас страдаю! Выручайте меня! Спасите!
И вдруг этот, казавшийся вымершим, дом забушевал. Во всех зарешеченных окнах повернулись фрамуги, повсюду замелькали белые руки, белые лица с черными дырками ртов, и раздался адский рев: — Крестьяне, помогите! На помощь, крестьяне!
Свист, улюлюканье, пронзительные звонки, тревожный гул колокола, все смешалось.
С трудом сдерживая себя, рослый увильнул от рук Банца, кинулся к воротам и забарабанил в них. Два-три крестьянина бросились вслед за ним, схватили его и стали бить.
Двое продолжали смотреть на ревущие тюремные окна, на то белое пятно, которое крикнуло первым.
— Быстрей, в город! Надо всех сюда звать!
— Всех звать! — подхватил Банц. — Страсть, что творится!
— Всех звать сюда! Всех!
— Неужто это был Франц? — спросил он уже на ходу.
— Да разве узнаешь с такой дали? Но, наверное, это он, кто же еще.
И они устремились к городу.
Среди альтхольмских трактиров самый большой зал в «Тухере».
Сотни крестьян сидят, слоняются, пьют, курят или в ожидании подпирают стены.
Человек двадцать тесно обступили Хеннинга с графом, занимающихся сборкой знамени, которое пришлось разобрать для перевозки. Хеннинг, насадив на конец древка жестяной хомутик, сосредоточенно закручивает клещами гайки. Хомутиком прикреплена коса.
— Так. Теперь будет держаться.
— Шатается немного, — заметил Бандеков.
— Да я забыл гаечный ключ. Ничего, сойдет.
— Позвольте, — раздался чей-то голос, — позвольте представиться: земледелец Меггер из Ганноверщины. Я с побережья. Из-под Штаде, ферма Меггеркоог.
Перед Хеннингом стоял коренастый человек в сапогах с отворотами, зеленой сермяге и в шляпе с кисточкой.
Только Хеннинг хотел было назвать себя, как кто-то ткнул его кулаком в спину.
— В чем дело? — Обернувшись, он увидел Падберга.
Тот многозначительно посмотрел на него и беззвучно, одними губами произнес: «Легавый!»
Хеннинг улыбнулся: — У вас нет случайно гаечного ключа? Может, вы попросите Фридриха… Извините уж… Коса, понимаете, не держится.
— О, у вас знамя… — сказал ганноверец, приветливо улыбаясь.
— Да? — удивился Хеннинг. — Вы полагаете? В самом деле, знамя.
— Очень необычное знамя. Символ. Вы не растолкуете мне его? Мы, ганноверские, сильно переживаем за вас.
— Вот как? Я лучше покажу его — и вы всё поймете… Эй, мужики, расступись!
Вокруг Хеннинга образовался свободный круг. Он поднял знамя и взмахнул им.
Полотнище с шелестом развернулось: белый плуг, красный меч на черном поле.
— Становись! Становись! — закричали голоса. — Стройся! Начинается. Стройся!
Из всех трактиров повалили крестьяне, заполнив во всю ширь Рыночную площадь; одни суетились, метались еще туда-сюда, другие же начали сбиваться в толпу, затем в колонну, голова которой — по восемь человек в ряд — остановилась перед «Тухером».
Пристраивались с хвоста. Односельчане к односельчанам, деревня за деревней, это регулировалось само собой, и Падбергу, который деловито сновал в толпе, почти ничего не приходилось объяснять людям.
На тротуарах появились любопытные; их не так уж много, но все те из сорокатысячного населения промышленного города, кто оказался в этот жаркий безоблачный день на улице: безработные, дети, женщины, торговцы. Выходящие на Рыночную площадь окна домов распахнуты, из одних высунулись служанки, из других — хозяйки. Обмениваются впечатлениями и наблюдениями:
— Гляди-ка! У них и знамя!
— Господи, да какое черное!
— Ну чисто пиратский флаг!
Все вытягивают шеи.
— Так не годится, Хеннинг, — говорит Падберг, — коса шатается. Упадет — и смех и грех будет.
— Господин Хааз, — обращается Хеннинг к хозяину «Тухера», — где вашего Фридриха черти носят? Ведь клещами гайки не затянешь, нужен гаечный ключ.
— Сию минуту, сию минуту. Пройдите сюда, в коридорчик. У меня есть французский ключ, раздвижной.
Хеннинг со знаменем исчезает в дверях.
— Этот с черной тряпкой, видать, сдрейфил, — заметил какой-то безработный.
— Не всем же трусить вечерами за красной тряпкой, как ты.
— Все лучше, чем ваш черно-дерьмово-желтый лоскут.
— Что ты сказал?..
— Спокойно, господа, — вмешался Пардуцке. — К чему горячиться? И без этого жары хватает.
Все вокруг рассмеялись.
Тем временем Хеннинг возится с косой, укрепленной на древке.
— Слушай-ка, Падберг, а куда девался оркестр?
Падберг крякнул: — Ах, черт, совсем забыл! Эта братия торчит сейчас в кабаке обер-мейстера Безена, у пруда, и пьянствует.
