Почему же дворяне, графья, помещики, капиталисты и прочие народные кровососы не поделились с угнетаемым ими народом своими богатствами, которые они не заработали? Пустились в бега по заграницам, начали писать жалостливые мемуары о том, какие они несчастные, и проклинать большевиков и Октябрьскую революцию? Нет сомнения, что эти люди предали анафеме и Третье марта 1861 года. Сетуют, что крепостное право в России было отменено преждевременно. (Через семьдесят лет оно снова было узаконено.) А ведь сами они эту революцию спровоцировали и накликали своей жадностью, непомерной эксплуатацией своего народа. Как же они этот народ ненавидели! Почему не отдали землю крестьянам? Почему не ввели восьмичасовой рабочий день на заводах и фабриках и т. д.? От обжорства и алчности. Поделились бы своим богатством с народом, и не было бы революции, и не пролились бы реки русской крови. Вместо роскошных балов эти рафинированные господа взялись бы за чапыги[14], а дамы отправились бы доить коров. Не слепые были, видели, что терять-то крестьянину, как и рабочему, нечего. Народ не мог терпеть бесконечно своё рабское положение, нечеловеческое существование. Рано или поздно что-то должно было произойти. Вот и случилось. Гром грянул и раскатился по всей земле. Как людей, семью псевдо-Романовых жалко. Зачем же расстреливать – сослали бы в Нерчинск или, как Меньшиковых, – в какой-нибудь Берёзов. Люди грамотные, нашли бы применение своим способностям, стали бы обучать крестьянских детей грамоте, занимались бы культурно-просветительской работой. Польза для общества была бы огромная. А Кровавое воскресенье, когда 9 января 1905 года расстреляли мирно идущих демонстрантов, погибли двести человек? Они не люди? А 4 апреля 1912 года расстрелянных на Ленских золотых приисках рабочих, когда погибли двести семьдесят человек, разве не жалко? Они разве не люди? (Не зря народ наградил царя Николая II презренной кличкой Николай Кровавый.) Об этих и других трагических событиях, в которых безвинно погибло множество простого народа, все напрочь забыли, и церковь в том числе, помнит только о самом богатом помещике, самом жестоком эксплуататоре и главном виновнике всех российских бед – семье псевдо-Романовых. Теперь только о ней льются слёзы и устраиваются молебны.
Из собственного дома, построенного Никифором Семёновичем, осиротевшую семью вскоре выселили, решив, что большой крепкий дом бабушке и её детям больше не нужен. То есть жильё тоже коллективизировали. Поселили их в ветхой избёнке, где уже ютилась такая же вдовья семья. В доме, который построил дед, стали жить приезжие председатели коммуны. Коммунары называли их «портфельщиками». Руководители менялись часто, через год, а то и полгода появлялся новый «портфельщик». Прибывали они для руководства коммуной из города. Возможно, были они пламенные революционеры, а может быть, просто случайные люди, попавшие в струю событий, но все они в сельском хозяйстве, тем более в коллективной его организации, ничего не смыслили и вникать в суть не собирались. Пребывание в коммуне было для посланцев из города в тягость. Зная, что они здесь временно, особого рвения к работе не проявляли, но с высоким начальственным положением осваивались быстро, быт свой старались устроить по-барски, заводили жён из местных вдов, ели, пили что хотели, жили за счёт коммуны на широкую ногу. Авторитетом у членов коммуны не пользовались. Пробыв некоторое время, исчезали, жёны оставались. Был всё тот же рабский страх перед властелином. Но, несмотря на это, работать на общее дело люди не торопились. Эквивалента оценки труда не было, работники не получали ни денег, ни продуктов, кто сколько заработал, никто не знал. Пайки выдавались на «едока». Лодыри, кто и раньше-то не любил трудиться, быстро сообразили, что можно прожить за счёт других. А те, кто умел и хотел хорошо работать, тоже были не дураки, на лентяев работать не желали и стали равняться на халявщиков. Но все делали вид, что усердно трудятся, тем паче, если появлялся начальник. Как только он исчезал, Поля Нехорошева предлагала:
– Давайте, бабы, отдохнём, пока Мусатова нет. (Мусатов был бригадиром.)
Все прекращали работу и отдыхали. Такая имитация труда. В коммуне всё было общим. Во что одеть, обуть и взрослых, и детей – всё решало правление коммуны. Надо ребёнку обувь – правление решает, что именно выделить: дадут сапоги, значит, весну и осень (летом все ходили босиком) ходи в сапогах, пока не получишь пимы. То же самое с одеждой. Питались все в общей столовой – и взрослые, и дети. От коммунарских харчей младший сын, Егорка, заболел «животом» и умер. Этот жуткий жизненный неуют, физическую и духовную подчинённость, зависимость до мелочей от чужой воли люди переносили тяжело.
