Когда в очередной раз открыли крышку погреба, я положил ладонь на глиняный бортик и задержался. Кажется, тёплая. Хотя пальцам холодно. Это просто мысль так делает. Там, внизу, лежит наша зима. Не чудо и не сказка. То, что мы своими руками и головами спасли от плесени, от сырости, от лишнего самоуверенного слова. И если кто спросит, как мы это сделали, я отвечу без хитрости. Мы делали это вместе. Мы не пытались умничать, когда нужно было просто взять щётку и вымыть стены.
Я закрывал крышку и думал, что зима любит тишину. И если ты умеешь работать тихо, она отплатит тем же. Мы шли по настилу к своим домам. Хрустел лёд под пяткой. Речка гудела. Где-то в темноте Марфа смеялась звоном. Дарья что-то тихое говорила девчонкам. Ульяна несла в корзинке сухие мешочки для семян — так, на всякий случай, чтобы к печи положить на ночь. Параскева поправляла на плечах тёплый платок. Аграфена шла широкой походкой и несла на плече вязанку еловых лап для следующей дымки. А я просто шёл рядом и слушал, как в этой тишине всё становится на свои места.
Так мы и прожили наш ноябрь. Без лишних слов, но с делом. И если потом кто прочтёт это и скажет, что ничего большого не было, я не стану спорить. Большое, это когда зимой в погребе сохнет воздух. Когда дети заходят туда без страха, а выходят с улыбкой, потому что им дали понюхать бочку с груздями. Когда женщины знают, что делать, если на стене выступила мокрая нитка. Когда мужчины, не любящие длинных слов, приносят рейки и корыта без просьбы. Это и есть то большое, ради которого всё и затевалось. И это стоит больше, чем любой громкий праздник.
Снег лёг тихо, без шума, словно село накрыли свежей скатертью. Утро вышло ясным и бодрым. Речка внизу по-прежнему узкая как ручей, но по силе течения настоящая река. На повороте её слышно ещё до пригорка: низкий ровный гул, будто кто-то где-то катит большое колесо. Декабрь вошёл в права не с криком, а с уверенной рукой. Дороги стали плотнее, следы за ночь подмёрзли, воздух звенел, как новая струна.
Я жил у Никиты. В избе дышалось просто: печь держала ровный жар, Гаврила каждое утро, не торопясь, выгребал золу, раскладывал лучину. Матвей был старшим по селу и разбираться с большими делами выходил он. Роман взялся за лес и сани, да не свои. Иногда приходил к Матвею и спокойно просил лошадь. Матвей кивал. Он понимал, что одной телеги мало, а времени ещё меньше. У Аграфены муж Роман, она за него держалась крепко и молча, но если надо, то скажет прямо. У Марфы муж Антон, у них сын Лёнька, бойкий и внимательный. У Ульяны муж Пётр, у Параскевы муж Ефим. Дарья жила одна. Так сложилось, и никого это не смущало. Никто не бегал по дворам с лишними вопросами, а уважение к чужой жизни тут держали наравне с хлебом.
С рассветом загремели полозья. Роман привёл матвеевскую кобылу, тёмную и спокойную. На оглоблях не дребезжала ни одна лишняя скоба.
«Пойдёшь?» спросил он, поправляя хомут.«Пойду», ответил я. «Пока снег свежий, легче тащить».«Легче и тише», добавил Роман.
Мы вдвоём вывели сани к краю улицы, где дорога уходит к перелеску. Антон подал лом, Пётр перекинул через полозья две лиственничные чушки. Лёнька уже топтался рядом, глаза бегали. Он старался быть полезным.
«Лёнька, ты с нами?» спросил Антон.«С вами», сказал мальчишка и сразу притих от радости, будто боялся спугнуть доброе.
Лес встречал нас мягким скрипом стволов. На верхушках сизо, ниже светлее, и только у земли всё чётко: след куницы, кривой след вороны, полосы наших саней. Мы вошли в выделенную поляну, где осенью Роман с Ефимом уже отметили деревья под рубку. Ничего лишнего. Прямая нога, не труха, не кособокий хворост. Роман кивком показал на первый ствол.
«На две длинны», сказал он.«Две будут», отозвался Антон и взялся за пилу.
Пила пошла ровно, как нож по свежему хлебу. Я придерживал, чтобы пропил не зажимало, Роман стукнул клинышком, ствол вздохнул и лёг. Лёнька ахнул негромко и тут же подскочил убирать ветви, словно всю жизнь это делал.
«Смотри», сказал я ему. «Кладём сучки в одну сторону, чтобы не путаться. Концы ровняем в кучку, потом легче будет брать».«Понял», ответил он серьёзно.
Мы работали без крика. Пила пела, снег шумел, лошадь иногда тяжело вздыхала, переступая. Сани наполнялись не торопясь. На обратной дороге понизу вышел свет, и весь лес, бывало, словно поджимал нам плечи, но не давил. В селе нас встретили просто. Параскева вынесла кружки горячего взвара. Роман отвёл лошадь к Матвею, сам вернулся пешком. На нём пар не валил столбом, но щеки горели красным.
Днём женщины сгрудились у ткацкого станка у Марфы. Прялки урчали, нитка шла ровная, без рывков. Разговор держался деловой, но живой.
«Марфа, у тебя нитка тянется мягче», сказала Ульяна.«Потому что я её сушу у печи не прямо, а в стороне», ответила Марфа. «Дай отдохнуть, и она скажет спасибо».Параскева прислушалась и кивнула. «Правильно. И узел всегда прячь в полотно, не на край».«Узлы целую жизнь портила», усмехнулась Аграфена. «Теперь научилась».