Кей открыла сумочку, вынула оттуда конверт.
– Вы не могли бы отправить ему вот это, когда он с вами свяжется?
Хейген покачал головой.
– Если я возьму письмо для передачи и вы покажете это на суде, суд сделает вывод, что я знал о местонахождении адресата. Подождите – зачем торопиться? Не сомневаюсь, что в скором времени Майк сообщит о себе.
Кей допила свой стакан и поднялась. Хейген проводил ее в переднюю, но, когда он открывал ей дверь, с улицы вошла женщина. Приземистая и полная, вся в черном. Кей узнала ее – это была мать Майкла. Кей протянула ей руку:
– Добрый день, миссис Корлеоне, как поживаете?
Черные маленькие глазки проворно обежали ее, смуглое морщинистое лицо с задубелой кожей просветлело в быстрой улыбке, скупой и неожиданно сердечной.
– А, моего Майки девочка. – Миссис Корлеоне говорила с резким итальянским акцентом, Кей едва понимала ее. – Покормили тебя?
Кей сказала «нет», имея в виду, что не хочет есть, но миссис Корлеоне накинулась на Тома Хейгена, яростно отчитывая его по-итальянски.
– Чашку кофе не догадался налить бедной девушке, бессовестный, как не стыдно! – бросила она напоследок и, взяв Кей за руку теплой, на удивление крепкой для немолодой женщины рукой, повела ее на кухню. – Попей кофейку, поешь, а после тебя свезут домой. Такая приятная девушка – ни к чему мотаться по поездам.
Она усадила Кей и, на ходу сорвав с себя пальто и шляпу и кинув их на стул, захлопотала у плиты. Не прошло и двух минут, как на столе появились хлеб, сыр, салями, на плите уютно забулькал кофейник.
Кей застенчиво сказала:
– Я приехала узнать про Майка, у меня нет никаких сведений о нем. Мистер Хейген говорит, что никто не знает, где он, и надо ждать, пока он о себе сообщит.
Хейген торопливо проговорил:
– Ма, это все, что ей можно пока сказать.
Миссис Корлеоне смерила его презрительным взглядом:
– Никак учить меня собрался? Меня муж и то не учит – помилуй, господи, его, грешного. – Она перекрестилась.
– Как себя чувствует мистер Корлеоне? – спросила Кей.
– Ничего. Поправляется помаленьку. Старый стал, ума убавилось, раз до такого допустил. – Она непочтительно постучала костяшкой пальца по темени.
Потом налила в чашки кофе, заставила Кей съесть хлеба с сыром.
Когда они допили кофе, миссис Корлеоне взяла руку Кей и накрыла ее коричневой ладонью. Она сказала спокойно:
– Не пришлет тебе Майки письмо и весточку не передаст. Майки схоронился на два года. Или три. Или больше – много больше. А ты поезжай домой, к своим родным, найди себе хорошего парня и выходи замуж.
Кей вынула из сумочки письмо:
– Вы ему не пошлете это от меня?
Женщина взяла письмо и потрепала Кей по щеке.
– Обязательно, будь покойна.
Хейген хотел было возразить, но она свирепо цыкнула на него по-итальянски. Потом проводила Кей до двери. На пороге быстро клюнула ее в щеку и сказала:
– Про Майки позабудь, он тебе больше не пара.
Перед домом стояла машина, в ней дожидались двое. Они отвезли Кей в Нью-Йорк, до самой гостиницы, не проронив за всю дорогу ни звука. Кей тоже молчала. Она пыталась свыкнуться с мыслью, что человек, которого она любила, – расчетливый, холодный убийца. И что узнала она об этом из самого надежного и достоверного источника – от его матери.
Карло Рицци был разобижен на весь свет. Человек породнился с семьей Корлеоне, а его сунули букмекером в паршивую дыру в самой паршивой части Ист-Сайда, заткнули пасть подачкой – и привет. Он зарился, как дурак, на один из особняков под Лонг-Бич, зная, что дону ничего не стоит в любое время выставить оттуда своих жильцов, – верил, что так и будет, что его признают своим, введут в узкий круг посвященных. Но дон обошелся с ним безобразно. «Великий дон!» Карло Рицци пренебрежительно скривил рот. Старье поганое, рухлядь – позволил мальчикам с пушками застичь себя врасплох на улице, как захудалую шпану. Хорошо бы старый хрыч откинул копыта. Когда-то они с Санни были приятелями – если во главе семейства станет Санни, есть надежда, что и ему отломится кусок пожирней.
Карло глядел, как жена наливает ему кофе. Мать родная, с каким барахлом он связался! Давно ли замужем – полугода нет, а уже расползлась и уже с начинкой. Не вытравишь итальянскую сермяжность у этого бабья из восточных штатов…
Он протянул руку и тронул Конни за пышную ягодицу. Она улыбнулась, и он брезгливо сказал:
– Нагуляла окорока, хуже свиньи.
Он с удовольствием заметил, как у нее обиженно вытянулось лицо, глаза налились слезами. Пусть она дочка великого дона, но ему – жена, его собственность, и он волен обращаться с ней как вздумает. Он казался самому себе значительней оттого, что мог куражиться над дочерью самого Корлеоне.
С первого же дня он поставил себя с нею как надо. Вздумала было прибрать себе тот кошель, набитый даренными к свадьбе деньгами, – и заработала хороший фонарь под глазом, а денежки он изъял. И, кстати, не стал докладывать, как ими распорядился. А то бы шухеру не обобраться. У самого по сей день временами кошки на сердце скребут. Это ж надо, без малого пятнадцать штук просадил на бега и на девочек из ночных клубов!
