Наконец перед домом остался последний автомобиль ― длинный черный «Кадиллак», за рулем его сидел Фредди. Дон подошел к машине пружинистой, быстрой походкой, неожиданной для его возраста и телосложения, и сел на переднее сиденье. Санни, Майкл В Джонни Фонтейн разместились сзади. Дон Корлеоне через плечо сказал Майклу:
― Как насчет твоей девушки, доберется она сама в город, ничего?
Майкл кивнул:
― Том сказал, он ее доставит.
Дон Корлеоне удовлетворенно отвернулся ― Хейген повсюду успевал.
Еще не отменили талоны на бензин, и Кольцевое шоссе, ведущее на Манхаттан, было пустынно. Не прошло и часа, как «Кадиллак» свернул на улицу, где находилась Французская больница. По дороге дон Корлеоне спросил своего младшего сына, успешно ли подвигаются его занятия. Майкл кивнул. Санни нагнулся к переднему сиденью:
― Джонни говорит, ты взялся уладить его неприятности в Голливуде. Может быть, мне туда смотаться, подсобить?
Дон Корлеоне немногословно ответил:
― Сегодня вечером туда вылетает Том. Помощники не понадобятся, дело несложное.
Санни хохотнул:
― Джонни полагает, что у тебя ничего не выйдет, вот я и подумал, не пригожусь ли.
Дон Корлеоне повернул голову к Джонни Фонтейну.
― Какие у тебя причины сомневаться? Разве твой крестный хоть раз не выполнил обещанное? С каких это пор меня стали считать пустомелей?
Джонни неловко повинился:
― Крестный, вы поймите ― на студии вершит дела очень большой человек, заправский стопроцентный pezzonovante. Его ничем не возьмешь, тут даже деньги бессильны. У него связи. И он меня ненавидит. Я просто не представляю себе, как вы это провернете.
Дон сказал мягко и весело:
― А я тебе говорю, ты получишь эту роль. ― Он шутливо толкнул локтем Майкла. ― Как, Майкл, не подведем мы моего крестника?
Майкл покачал головой: он ни на секунду не усомнился в отцовском слове.
Когда все шли к дверям больницы, дон Корлеоне тронул сына за руку, и они приотстали от других.
― Окончишь университет, приезжай, поговорим, ― сказал дон. ― Я кое-что наметил для тебя, думаю, не раскаешься.
Майкл ничего не ответил. Дон крякнул в сердцах:
― Что я, не знаю, как ты смотришь на вещи? Ничего худого я тебе не предложу. Это кое-что совсем особое. Пока что шагай своей дорогой ― ты мужчина, в конце концов. Но закончишь ученье ― явись ко мне, как подобает сыну.
Родные Дженко Аббандандо, его жена и три дочери, все в черном, сбившись вместе, толклись на белых плитках больничного коридора, точно стайка раскормленных ворон. Увидев, как из лифта выходит дон Корлеоне, они словно бы снялись в безотчетном порыве с белых плиток и подались к нему, ища защиты. Мать, царственно дородная в своем черном платье, и некрасивые толстые дочери. Миссис Аббандандо, клюнув дона в щеку, жалостно всхлипывала:
― Нет, это какая же святая душа ― приехать сюда в день свадьбы дочери!
Дон Корлеоне отмахнулся от изъявлений благодарности.
― Разве не долг мой почтить такого друга ― друга, который двадцать лет был мне правой рукой?
Он тотчас понял, что женщина, которой вот-вот предстоит сделаться вдовой, не сознает, что нынче ночью ее мужа не станет. Дженко Аббандандо лежал в этой больнице, угасая от рака, уже около года, и жена привыкла воспринимать его смертельную болезнь почти как неотъемлемую часть обычной жизни. Сегодня ― просто очередное обострение. Она продолжала лопотать:
― Зайди к мужу, проведай, он о тебе то и дело спрашивает. Сам, бедный, собирался ехать на свадьбу, оказать уважение, да врач запретил. Тогда он стал говорить, что если так, то ты к нему приедешь, ― и это в такой великий праздник ― я все не верила. Видно, мужчины лучше нас, женщин, понимают, что значит дружба. Заходи же, то-то он обрадуется.
Из отдельной палаты, где лежал Дженко Аббандандо, вышел врач в сопровождении сестры. Врач, молодой, серьезный, имел вид человека, привыкшего с младых ногтей отдавать приказания, иначе говоря ― человека, очень богатого со дня своего появления на свет. Одна из дочерей робко спросила:
― Доктор Кеннеди, теперь нам можно к нему?
Доктор Кеннеди окинул скопище посетителей неприязненным взглядом. Что за народ, неужели им не понятно, что больной там, в палате, умирает ― и умирает в невыносимых страданиях? Дали бы уж ему умереть спокойно ― так нет.
― Разве что, пожалуй, ближайшим родственникам, ― проговорил он с изысканной учтивостью, какая дается хорошим воспитанием. И не без удивления увидел, как жена и дочери больного повернули головы к приземистому плотному мужчине в мешковатом смокинге, будто ожидая от него решающего слова.
Плотный мужчина заговорил. Легкий итальянский акцент сквозил в его голосе.
― Дорогой доктор, ― сказал дон Корлеоне, ― это верно, что он умирает?
― Да, ― сказал доктор Кеннеди.
― Значит, вы для него ничего больше сделать не можете. Теперь мы переймем от вас эту ношу. Мы утешим его. Мы закроем ему глаза. Похороним его и оплачем, а после не оставим в беде жену его и дочерей.
Правда, сказанная с такою прямотой, дошла наконец до сознания миссис Аббандандо, она залилась слезами.
