― Хорошо. Хотя девочки спят ― не знаю, стоит ли их будить.
― Пускай себе спят, ― сказал он. ― Мне надо бы как раз с тобой поговорить.
На мгновение она запнулась, потом сдержанно, стараясь ничем не выдать свое беспокойство, спросила:
― Это важно? Серьезное что-нибудь?
― Да нет, ― сказал Джонни. ― Я сегодня закончил работу в картине ― думал, может, повидаемся, поболтаем. На дочек взглянул бы, когда ты удостоверишься, что они крепко уснули и не проснутся.
― Ну, давай, ― сказала она. ― Я рада, что тебе все же досталась эта роль.
― Спасибо, ― сказал он. ― Так я через полчасика буду.
Приехав в Беверли-Хиллз, Джонни Фонтейн с минуту помедлил выходить из машины, посидел, задумчиво глядя на дом, в котором жил прежде. В памяти всплыли слова Крестного отца о том, что он может строить свою жизнь по собственному усмотрению. Звучит заманчиво, если точно знать, чего хочешь. Только знает ли он?
Первая жена дожидалась его у дверей. Изящная, маленькая, темноволосая ― девочка с его улицы, порядочная девушка из итальянской семьи ― такая никогда ничего себе не позволит с другим, и в свое время для него это много значило. Так не она ли ― то, чего он хочет, мысленно спросил он себя и ответил ― нет. Во-первых, его больше не тянет к ней как к женщине, их пыл остудили годы. А потом, есть вещи, совсем из другой области, которых она никогда ему не простит. Зато, по крайней мере, они перестали быть врагами.
Она сварила ему кофе и подала в гостиную вместе с домашним печеньем.
― Хочешь, приляг на диван, ― сказала она, ― у тебя усталый вид.
Джонни стянул пиджак, туфли, распустил галстук ― она сидела напротив и наблюдала за ним серьезно и чуть иронически.
― Занятно, ― сказала она.
― Что занятно? ― Он поперхнулся, кофе пролился ему на рубашку.
― У неотразимого Джонни Фонтейна ― и вдруг пустой вечер.
― У неотразимого Джонни Фонтейна теперь и стоит-то разве что по большим праздникам.
Обычно подобная откровенность была ему несвойственна. Джинни встревожилась:
― Что, правда стряслось что-нибудь?
Джонни криво усмехнулся:
― Ко мне сегодня явились на свиданье и преспокойно оставили с носом. И вообрази, у меня словно гора с плеч свалилась.
Он с изумлением заметил, что поилицу Джинни прошла гневная тень.
― Не расстраивайся из-за каждой потаскушки, ― сказала она. ― Наверняка набивает себе цену таким способом.
Смешно ― кажется, она искренне возмутилась, что им посмели пренебречь.
― А, да чего там, ― сказал он. ― Приелось, ты знаешь. Пора когда-то стать взрослым. Тем более ― я теперь не пою, так что с поклонницами, надо полагать, станет туговато. На внешность, сама понимаешь, мне рассчитывать не приходится.
Она лояльно возразила:
― Ты в жизни всегда был лучше, чем на снимках и на экране.
Джонни покачал головой:
― И толстею, и лысею... В общем, если меня не вывезет эта картина, остается одно ― идти печь пиццы. Или давай тебя пристроим сниматься в кино, ты роскошно выглядишь.
Для тридцати пяти лет ― роскошно. Но все-таки ― на тридцать пять. А здесь, в Голливуде, это все равно что выглядеть столетней старухой. Девушки, хорошенькие, юные, стекались в город полчищами, подобно стаям леммингов, держались год, редко ― два. Иные ― такой ослепительной красоты, что от одного взгляда на них замирало мужское сердце, пока они не открывали рот, покуда их сияющих глаз не заволакивала ненасытная жажда успеха. Обыкновенным женщинам и помышлять было нечего тягаться с ними в физической привлекательности. Сколько ни толкуй про ум и обаяние, про лоск, про изысканность ― ничто не шло в сравнение с победительной молодой красотой. Наверное, обыкновенная миловидная женщина еще могла бы на что-то рассчитывать, не будь их так много. И поскольку едва ли не каждая из них прибежала бы к Джонни Фонтейну по первому зову, Джинни знала, что это сказано лишь из желания ей польстить. Его вообще отличала эта подкупающая особенность. Он, даже на вершине славы, всегда держался галантно с женщинами, делал им комплименты, подносил к их сигарете зажигалку, открывал перед ними дверь. И так как обыкновенно все перечисленное делалось для него, производил этим особенно сильное впечатление на женщин, с которыми встречался. А обходился он так со всякой без исключения, пусть даже судьба свела их на час, и для него она никто, ничто, и звать никак. Она улыбнулась ему дружески.
― Ты ведь меня уже раз уговорил, Джонни, ― не помнишь? На целых двенадцать лет. Можешь не расточать мне любезности.
Он вздохнул и вытянулся на диване.
― Нет, кроме шуток, Джинни, ― очень здорово выглядишь. Мне бы так.
Она не отозвалась. Он был чем-то угнетен, это сразу бросалось в глаза.
― А картина ― то, что надо? Надеешься, тебе от нее будет прок?
Джонни кивнул:
― Картина что надо. Не исключено, что вновь разом вознесет меня на самый верх. Получить бы премию Академии да с умом себя повести, так и без пения можно развернуться. Тогда, пожалуй, и тебе с детьми перепадало бы побольше.
― Куда нам больше, ― сказала Джинни. ― И так уж...
