Это была горькая правда, но тем не менее все рассмеялись, вспомнив, как я описывал игры обеих сторон. Саладин хотел, чтобы Ричард отложил нападение на Иерусалим или на Аскалон, понимая: как только наступит зима, а до нее оставалось не так много времени, военные действия придется приостановить до весны. Король, со своей стороны, хотел убедить Саладина, что намеревается вторгнуться в Египет. По его рассуждению, если бы султан поверил, то пошел бы на значительные уступки, желая предотвратить угрозу.
Многое должно было произойти, чтобы подвигнуть Ричарда к переговорам о мире. Причин насчитывалось несколько. Главной оказался наш труднейший переход из Акры. Кроме того, после нашего выступления из Шинона минуло пятнадцать месяцев, а конца и края кампании не было видно. Король все сильнее тревожился за свою державу, которой угрожали Филипп Капет и его собственный брат Джон. Из Англии уже несколько месяцев не поступало вестей, но это ничего не означало. Как выразился король, братец Джон не из тех, кто будет сидеть сложа руки.
— Мы, франки и мусульмане, истекаем кровью. — Он стал излагать мне содержание письма, которое собирался направить Саладину после приезда из Акры. — Страна полностью опустошена, слишком много имущества и жизней растрачено с обеих сторон. Пришло время положить этому конец. Главные вопросы — Иерусалим, Крест и земли. Если придем к соглашению по ним, моя цель здесь будет достигнута. Мы сможем вернуться домой, Руфус.
Домой, подумал я. Он, быть может, вернется, но не я. Эта мысль давно билась у меня в голове и стала не такой настойчивой, хотя признавать это было тяжело. Возвращение в Кайрлинн было моей заветной мечтой с того самого дня, как двенадцать лет назад я сошел на землю в Стригуиле. Признаться, что у меня нет особых причин возвращаться, ведь все мои близкие родичи давно умерли, означало поставить под сомнение свое самосознание как гордого ирландца. Но мысль о том, как я сижу в холле в Кайрлинне у дымного очага, а холодный ветер и дождь гуляют над морем, и так добрые полгода, уже не вдохновляла. Немногие товарищи в Ирландии, пережившие разорительное нашествие англичан на мои родовые земли — оно произошло, пока я был заложником в Уэльсе, — давно привыкли жить под ярмом у завоевателей.
Мне суждено стать господином сломленных людей, размышлял я, правителем пустынного куска земли, вечно раздираемого борьбой между Лейнстером и Ольстером. Я корил себя за саму эту мысль, такой предательской она выглядела, и все же не мог отрицать правду. Будучи верным соратником Ричарда, я обрел благополучие, положение и почет. Немногие находились в такой милости у короля. Еще меня любила его сестра Джоанна. Не было причин опасаться, что положение дел изменится. В то же время, покинув двор, я мог принять обещанный Ричардом титул лорда Кайрлинна и все полагающиеся пожалования. Но от прочего пришлось бы отказаться.
Я не был уверен, стоит ли уплатить такую цену за все это.
Король в тот день вернулся рано вечером, приведя с собой большой флот. Ему не удалось убедить Конрада — тот все еще отказывался принимать участие в военных действиях, — но в остальном недолгое посещение Акры прошло удачно. В ряды войска вернулись сотни «лежебок», Ричарду удалось заключить новое соглашение с генуэзцами. Если его замыслу нападения на Египет суждено было воплотиться, ему понадобилось бы гораздо больше кораблей, чем те, что имелись у нас при плавании до Яппы. Горя желанием извлечь из затеваемого предприятия всю возможную прибыль, генуэзцы охотно примкнули к королю.
Мне было мало дела до новых судов и до говорливых итальянцев, составлявших их экипажи. Я был рад снова видеть короля, но по-настоящему меня занимала только Джоанна. Когда она сошла на берег вместе с Беренгарией, я изо всех сил скрывал свои чувства, но давалось мне это труднее, чем когда-либо. Ричард спустился по сходне перед дамами и протянул руку, помогая им сойти на пристань.
Джоанна была как видение: белокурые волосы сияли в свете закатного солнца, золотистая кожа покрылась еще более темным загаром, чем прежде. Смеясь над какой-то шуткой короля, Джоанна не сразу разглядела меня в толпе встречавших. У меня перехватило дух, я чувствовал себя как влюбленный юнец, онемевший от страсти.
Опасаясь выдать себя, я перевел взгляд на Беренгарию. Королева, видимо, искренне радовалась возможности побыть с Ричардом. Даст бог, подумал я, в последующие, более спокойные месяцы ей предстоит зачать ребенка.
Король поприветствовал нас; грянул слаженный, громогласный ответ.
Взгляд мой, разумеется, вернулся к Джоанне. На губах невольно заиграла улыбка.
Она заметила меня, но выражение ее лица ничуть не изменилось. Появилась лишь едва заметная ямочка на подбородке, и все. Тревога полоснула меня ножом по сердцу, хотя я твердил себе: она ведет себя так, как следовало бы и мне. Жизнь при дворе, конечно же, научила ее умело скрывать свои чувства.
