Время шло. До меня доносились молитвенное пение, голос Ричарда, ответные речения епископов. Слов я разобрать не мог и радовался этому. Что бы ни сказал король, оно останется между ним и Богом. Церковники — всего лишь повозка, доставляющая нас к божественному. Помощь в возвращении на праведный путь.
Совесть не давала мне покоя. Мне тоже следовало быть там, лежать нагим на полу и молить о прощении. Снова и снова видел я перед собой испуганное лицо Генри, слышал просьбу смилостивиться. Но ничто не остановило мой нож, полоснувший его по горлу. Я почти явственно ощущал на коже его горячую кровь, хорошо слышал глухой стук, с каким тело упало на пол.
Будто в полусне, я наблюдал за тем, как де Бетюн открывает дверь и епископы выходят один за другим. Я заморгал и вернулся в коридор. Появился король; он шел рядом с архиепископом Жераром и вел с ним беседу. Ричард держался уверенно, оживленно двигал руками — он снова стал самим собой. Я порадовался за него.
— Все хорошо, сэр Руфус?
Голос архиепископа Вальтера прозвучал почти у самого моего уха.
Я подпрыгнул. Вальтер смотрел на меня добрыми глазами.
— Ну… ну да, ваше преосвященство, — промямлил я, разволновавшись.
— Ты бледен как саван. — Взгляд его впился в меня. Понизив голос, он продолжил: — Возможно, что-то гнетет твою совесть?
Обезоруженный его проницательностью, я кивнул.
— Когда ты в последний раз исповедовался?
Мне не хватило духу соврать.
— Полтора года назад, ваше преосвященство. А может, и больше.
Тихий вздох.
— Войди в часовню, если ты не против.
Отказать архиепископу было не проще, чем самому королю. Короткий путь к алтарю показался мне тягостным, как дорога на эшафот. Во рту пересохло, сердце стучало.
Вальтер повернулся ко мне:
— На колени.
Я повиновался и склонил голову.
— Благословите меня, отче, ибо я согрешил, — прошептал я. Слова полились сами. — Много месяцев минуло с последней моей исповеди.
— В каких грехах ты хочешь исповедаться, сын мой?
Я стоял на краю пропасти, но даже в этот миг не решался сознаться в своем преступлении.
Вальтер был хитер. Он ничего не говорил; безмолвие становилось гнетущим.
— Я лгал.
Далее я перечислил несколько простительных грехов, как делают юноши.
— Есть что-нибудь еще? — спросил прелат, когда я закончил.
Я замялся.
— Ваше преосвященство, никто не узнает о том, что я вам расскажу?
— Только Господь.
Гнет вины стал непосильным.
— Я убил человека, — прошептал я.
— Убил? — Вальтер не мог скрыть потрясения. — В бою?
— Умышленно.
Мне хотелось все объяснить, но язык прилип к нёбу. Да и дело было не в причинах моих неправедных поступков, но в самом деянии.
— И ты раскаиваешься в этом смертном грехе?
Понимая, что заминка будет истолкована как неискренность, и не желая долее истязать свою совесть, я ответил твердо:
— Всем сердцем раскаиваюсь.
Тишина. Он не верит мне, подумал я в ужасе.
Казалось, прошла вечность. Наконец Вальтер заговорил:
— Епитимья будет такой. Раз в год, до самой смерти, ты будешь заказывать мессу за помин души покойника. А также продолжишь быть храбрым воином на службе Кресту. Ты не пожалеешь никаких сил, не отступишь ни перед чем, даже ценой собственной жизни.
— Клянусь все исполнить, — сказал я совершенно искренне.
Вальтер выглядел удовлетворенным.
— Dominus noster Jesus Christus te absolvat, — произнес он нараспев, потом еще что-то. И вот пришел черед знакомой фразы: — Ego te absolvo a peccatis tuis in nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti. Amen[13].
— Аминь.
Я понял только последние слова: «…отпускаю грехи твои во имя Отца, Сына и Святого Духа», но они бальзамом пролились на мою истерзанную душу. Я осел, плечи мои опустились. На глазах выступили слезы облегчения.
— Встань, сын мой, — сказал Вальтер.
Я поднялся, нетвердо держась на ногах.
Архиепископ улыбнулся мне тонкими губами:
— Ты прощен, сын мой, но Господь взирает на тебя.
— Ваше преосвященство… — начал я и замер в нерешительности.
— Он многого ожидает от тебя в Святой земле. Он желает, чтобы ты был там, где больше всего врагов, где опасность ближе всего.
— Да, ваше преосвященство.
Это можно исполнить, решил я. Война и битва — то, что мне знакомо. Через них я получу избавление от Господа. А если на этом пути меня ждет смерть, быть по сему.
Радужное видение будущего омрачала неприятная мысль. Как бы я ни пытался доказывать себе противоположное, я не раскаялся полностью. Оставить Генри в живых означало, что мое место при дворе и дружба с королем будут подвергаться постоянной угрозе. На эти жертвы я не готов был пойти тогда, да и теперь, в минуту исповеди.
Я сожалел о смерти Генри. Я исповедался, говорил я себе, и получил отпущение. Я понесу свою епитимью в Утремере, заплатив кровью. Этого хватит сполна.
Такими были мои надежды.
Прошло два месяца. Год от Рождества Господа нашего 1190-й сменился годом 1191-м. Бремя вины не ушло, но уменьшилось. Днем снова стало можно жить, а ночью — спать. Совесть время от времени колола меня, но когда такое случалось, я говорил себе, что смою свои грехи сарацинской кровью. Я вознесу молитву у Гроба Господня в Иерусалиме, святейшем месте земли, и получу прощение.
