– Такой могучий был богатырь!.. – с сожалением сказал чех. – Я под Болеславцем тоже был уже крепким парнем, а ведь он схватил меня и минуты не повожжался. Только такая у него была неволя, что не променяю я ее и на волю… Добрый, хороший был пан! Вечная ему память! Уж так мне жаль, так жаль, а больше всего бедняжки панночки.
– И впрямь бедняжка. Другая матери так не любит, как она отца любила. Да и жить ей в Згожелицах стало опасно. Не успела она отца похоронить, еще снегом могилу его не засыпало, а уж Чтан и Вильк учинили набег на Згожелицы. По счастью, мои люди прослышали про умысел их, и я со слугами поспешил на подмогу Ягенке; с Божьей помощью здорово мы их тогда поколотили. А Ягенка после боя упала мне в ноги: «Не судьба мне за Збышком быть, так ни за кого не пойду. Только спасите меня от этих выродков, потому лучше мне смерть принять, чем за кого-нибудь из наших замуж пойти…» Ты, скажу я тебе, Згожелиц сейчас не узнаешь, я там настоящую крепость устроил. Чтан и Вильк еще два раза учиняли потом набеги, да только ничего у них не вышло. Теперь попритихли на время – я уж тебе говорил, так друг дружку изувечили, что ни рукой, ни ногой двинуть не могут.
Гловач ничего не отвечал, только так скрежетал зубами, слушая про Чтана и Вилька, будто кто скрипучую дверь отворял да затворял, а потом потер об ляжки свои сильные руки, видно, почувствовал, что чешутся они у него. Одно только слово вырвалось у чеха:
– Проклятые!..
Но в эту минуту в сенях раздались чьи-то голоса, дверь внезапно распахнулась, и в горницу ворвалась Ягенка со старшим из братьев, четырнадцатилетним Яськом, с которым они были схожи, как близнецы.
Узнав от згожелицких мужиков, которые видели на дороге всадников, что какие-то люди, предводительствуемые чехом Главой, поехали в Богданец, она, как и Мацько, очень испугалась, а когда ей сказали, что Збышка с ними не было, она решила, что стряслась беда, и духом примчалась в Богданец, чтобы узнать всю правду.
– Господи! Что там стряслось?.. – крикнула девушка с порога.
– А что могло стрястись-то? – сказал Мацько. – Збышко жив и здоров.
Чех бросился к своей госпоже и, преклонив колено, стал целовать край ее платья, однако она ничего не заметила; услышав ответ старого рыцаря, она отвернула голову в тень и только через минуту, вспомнив, что надо поздороваться, сказала:
– Слава Иисусу Христу!
– Во веки веков! – ответил Мацько.
А она только теперь заметила чеха у своих ног и склонилась к нему:
– Я, Глава, от души рада тебя видеть, но почему ты покинул своего пана?
– Он услал меня, милостивая панночка.
– И что велел тебе делать?
– Велел ехать в Богданец.
– В Богданец?.. А еще что?
– Послал за советом… с приветом и поклоном.
– Только в Богданец? Ну ладно. А сам-то он где?
– К крестоносцам поехал в Мальборк.
На лице Ягенки снова изобразилось беспокойство.
– Что, ему жизнь не мила? Зачем он туда поехал?
– Искать, милостивая панночка, то, чего уж ему не найти.
– Это верно, что не найти, – вмешался Мацько. – Как гвоздя не утвердить без молота, так и волю людскую без воли Божьей.
– О чем это вы толкуете? – спросила Ягенка.
Но Мацько на вопрос ответил вопросом:
– Говорил ли тебе Збышко про дочку Юранда? Слыхал я, что говорил.
Ягенка не сразу ответила.
– Говорил! А почему бы ему не говорить? – спросила она, затаив дыхание.
– Вот и хорошо, теперь мне легче будет рассказывать, – ответил старик.
И он начал рассказывать ей обо всем, что слышал от чеха, и сам диву давался, отчего это так трудно ему говорить и рассказ его так нескладен. Но человек он и в самом деле был хитрый, и уж очень ему не хотелось «отпугивать» Ягенку, поэтому он на всякий случай особенно упирал на то, чему и сам верил, – что Збышко вовсе и не был мужем Дануси и что она пропала навеки.
Чех поддакивал старику, то кивая головой, то повторяя: «Ей-же-ей, правда!» или: «Так оно на самом деле и есть», – а девушка слушала, потупя взор, ни о чем не спрашивала и так притихла, что молчание ее встревожило Мацька.
– Ну, что же ты скажешь? – спросил он, закончив свой рассказ.
Она ничего не ответила, только две слезинки блеснули у нее на ресницах и скатились по щекам.
Через минуту девушка подошла к Мацьку, поцеловала ему руку и сказала:
– Слава Иисусу Христу!
– Во веки веков! – ответил старик. – Что это ты так домой торопишься? Осталась бы с нами.
Но она не захотела остаться, сказала, будто дома на ужин ничего не оставила. Хоть и знал Мацько, что в Згожелицах есть старая шляхтянка Сецехова, которая могла бы заменить Ягенку, но не очень задерживал девушку, понимая, что с печали слезы льются, а не любит человек, чтобы его в слезах видели, вот и прячется, словно рыба, которая, почуяв в себе зуб остроги, уходит поглубже на дно.
Он только погладил девушку по голове и с чехом проводил ее во двор. Чех вывел из конюшни коня, вскочил на него и поехал следом за панночкой.
А Мацько, вернувшись, покачал со вздохом головой и проворчал:
– Ох и дурень же ты, Збышко!.. Даже пахнет сладко после этой девки в хате.
