– Ex luto Marienburg – из глины Мариенбург [111] , – сказал он, обращаясь к Зындраму, – но этой глины не сокрушить никакой человеческой силе.
Зындрам не ответил; безмолвно озирал он башни и высоченные стены, укрепленные чудовищными эскарпами.
А Конрад фон Юнгинген, помолчав с минуту времени, прибавил:
– Вы, рыцарь, знаете толк в крепостях; что скажете вы нам об этой твердыне?
– Твердыня сдается мне неприступной, – как бы в задумчивости ответил польский рыцарь, – но…
– Но что? Что можете вы сказать против нее?
– Но всякая твердыня может переменить господина.
Магистр нахмурил брови:
– Что вы хотите этим сказать?
– Что веления и предначертания Бога скрыты от людских очей.
И он по-прежнему задумчиво глядел на стены, а Збышко, которому Повала точно перевел ответ Зындрама, смотрел на него с удивлением и благодарностью. Его поразило в эту минуту сходство между Зындрамом и жмудинским вождем Скирвойлом. У обоих одинаково большие головы словно ушли в широкие плечи. У обоих была могучая грудь и одинаково кривые ноги.
Но магистр не желал, чтобы последнее слово осталось за польским рыцарем.
– Говорят, – сказал он, – что наш Мариенбург в шесть раз больше Вавеля.
– Там, на скале, куда меньше места, чем здесь, на равнине, – возразил пан из Машковиц, – но сердце у нас в Вавеле больше.
Конрад в удивлении поднял брови:
– Я вас не понимаю.
– Что же, как не храм, является сердцем всякого замка? А наш кафедральный собор втрое больше вашего.
С этими словами он указал на небольшой замковый храм, на куполе которого сверкало на золотом фоне мозаичное изображение Пресвятой Девы.
Такой оборот разговора опять не понравился магистру.
– У вас на все готов ответ, только странны мне ваши речи, – проговорил магистр.
В это время они подъехали к реке. Отборная полиция ордена, видно, предупредила уже город и замок о прибытии великого магистра, и у реки, кроме нескольких братьев, Конрада ждали городские трубачи, которые всегда трубили в трубы при его переправе. На другом берегу ждали кони под седлом, и магистр со свитой проехали верхом город и через Сапожные ворота, мимо Воробьиной башни, въехали в предзамковое укрепление. У ворот магистра приветствовали: великий комтур Вильгельм фон Гельфенштейн, который только носил этот титул, так как обязанности его уже в течение нескольких месяцев исполнял Куно Лихтенштейн, находившийся в это время в Англии; затем родственник Куно, великий госпитальер Конрад Лихтенштейн, великий ризничий Румпенгейм, великий казначей Буркгард фон Вобеке и, наконец, малый комтур, начальник всех мастерских и правитель замка. Кроме этих сановников, магистра встречало много братьев, которые руководили церковными делами в Пруссии и всячески притесняли прочие монастыри и белое духовенство, принуждая последнее даже прокладывать дороги и колоть лед, а с ними целая толпа светских братьев, то есть рыцарей, не совершавших церковных служб. Рослые и сильные (слабых крестоносцы не принимали), широкоплечие, с курчавыми бородами и свирепым взглядом, они не на монахов были похожи, а скорее на кровожадных немецких рыцарей-разбойников. В глазах их сверкали отвага, кичливость и безмерная спесь. Они не любили Конрада за то, что он боялся войны с могущественным Ягайлом, на советах капитула открыто обвиняли его в трусости, рисовали его на стенах и подговаривали шутов насмехаться над ним. Однако при виде его они с притворным смирением склонили головы, тем более что магистр въезжал в сопровождении иноземных рыцарей, и толпой подбежали к нему, чтобы подержать за узду и стремя его коня.
Спешившись, магистр тотчас обратился к Гельфенштейну с вопросом:
– Есть ли вести от Вернера фон Теттингена?
Великий маршал, или командующий вооруженными силами крестоносцев, Вернер фон Теттинген, ушел в поход против жмудинов и Витовта.
– Важных вестей нет, – ответил Гельфенштейн, – но есть потери. Дикари сожгли деревни под Рагнетой и городки около других замков.
– Будем уповать на Бога, что одна великая битва сломит их злобу и упорство, – ответил магистр.
С этими словами он поднял очи горé, уста его шептали молитву о ниспослании победы войскам ордена.
Затем он указал на польских рыцарей:
– Это посланцы польского короля: рыцарь из Машковиц, рыцарь из Тачева и рыцарь из Богданца, они прибыли с нами, чтобы обменяться пленниками. Пусть замковый комтур укажет им покои для гостей, примет и попотчует их как подобает.
Рыцари-монахи, услышав эти слова, с любопытством уставились на послов, особенно на Повалу из Тачева, прославленного рыцаря, чье имя было знакомо некоторым крестоносцам. Кто не слышал о его подвигах при бургундском, чешском и краковском дворах, был поражен, увидев его огромную фигуру и рослого боевого коня, который бывалым воителям, в молодые годы посетившим святую землю и Египет, невольно напомнил верблюдов и слонов.
