И она позвала Анульку, которая, видно, знала или догадывалась обо всем, потому что вошла, опустив голову и закрывшись рукавом, так что виден был только пробор в ее светлых волосах, которые в солнечных лучах казались еще светлее. Ануля сперва остановилась на пороге, потом бросилась к Ягенке, повалилась ей в ноги и спрятала лицо в складках ее юбки.
А чех преклонил колена рядом с нею и сказал Ягенке:
– Благословите нас, панночка.
На другой день Збышко уезжал. Высоко сидел он на рослом боевом коне, окруженный своими близкими. Стоя у стремени, Ягенка в молчании все поднимала на молодого рыцаря свои печальные голубые глаза, словно перед разлукой хотела на него наглядеться. Мацько и ксендз Калеб стояли у другого стремени, а рядом с ними – оруженосец с Анулькой. Збышко повертывал голову то в одну, то в другую сторону, обмениваясь с близкими теми короткими словами, какие обыкновенно говорят перед долгим расставаньем: «Оставайтесь здоровы!» – «С Богом!» – «Уже пора!» – «Да, пора, пора!» Он еще раньше простился со всеми и с Ягенкой, которой повалился в ноги, благодаря ее за сочувствие. А теперь, когда он глядел на девушку с высокого рыцарского седла, ему хотелось сказать ей еще какое-нибудь доброе слово; и взор ее, и все лицо так ясно говорили ему: «Вернись!» – что сердце его прониклось глубокой признательностью к ней.
Как бы отвечая на немую ее мольбу, он проговорил:
– Ягуся, я тебя как родную сестру… Понимаешь!.. Больше я ничего не скажу!
– Знаю. Да вознаградит тебя Бог.
– И дядю не забывай!
– Не забывай и ты.
– Ворочусь, коли не погибну.
– Не гибни.
Уже однажды в Плоцке, когда он упомянул о походе, она сказала ему те же слова: «Не гибни», – но теперь они вырвались из самой глубины ее души, и, быть может, для того, чтобы скрыть слезы, она так наклонила голову, что лоб ее на мгновение коснулся колена Збышка.
Меж тем слуги, уже готовые в путь и державшие у ворот вьючных лошадей, запели:
Златой мой перстень, заветный перстень
Не пропадет;
Подруге ворон, да с поля ворон
Его снесет.
– В путь! – воскликнул Збышко.
– В путь!
– Да хранит тебя Бог и Пресвятая Дева!..
Копыта зацокали по деревянному подъемному мосту, один конь протяжно заржал, другие громко зафыркали, и отряд тронулся в путь.
Ягенка, Мацько, ксендз, Толима, чех с женой и слуги, оставшиеся в Спыхове, вышли на мост и провожали глазами уезжающих. Ксендз Калеб долго осенял их крестным знамением, а когда они скрылись за высокими ольхами, сказал:
– Под этим знамением не постигнет их беда на пути!
А Мацько прибавил:
– Еще бы, но и то хорошая примета, что кони так фыркали.
