Напрасно Ян из Тарнова и Зиндрам Машковский доказывали, что Орден есть гидрой, у которой, если одну голову оставить, вскоре все отрастут; что, давая время, даётся крестоносцам способ спасения; иные кричали, что Орден убит, и что европейские государства поднимут большой шум на короля и народ, если же с жестокостью Орден крестовый тревожить захочет.
Утром пятнадцатого сентября уставший король велел созвать раду. Предполагали о чём будет речь, поэтому те, что к ней принадлежали и когда-либо допускаемы были, побежали к панскому шатру. Молодёжь под командованием Ежи из Тенчина, каштеляна Войницкого, старшие под руководством подканцлера Николая.
Тут также произошла общая стычка, имеющая решить судьбу Ордена и рыцарства.
Витольд, которого магистр ливонский вполне смог переманить к себе, перед отъездом сумел и более слабых, и более жадных умилостивить подарками, чтобы склонили короля покинуть Мальборг. Были в лагере и иные посланники крестоносцев, которые баламутили людей.
Малая горсть видела ясно и знала даже, что в замке со дня на день Плауэн только просьбами и деньгами поддерживал наёмников, обещая им, что Ягайло отступит; они знали, что по прошествии немногим более десятка дней солдаты сами, не слушая старшину, отворят ворота.
Ягайло с обычной своей серьёзностью и холодом сел, будто бы зритель и слушатель. Окружили его паны рады. Вырвался первый от имени большинства рыцарей, среди которых имел авторитет, Ежи из Тенчина, яростно убеждая короля, чтобы рыцарству своему дал отдых и передышку, что и так достаточно сделано для славы оружия и для ослабления Ордена. Его поддержали другие криками и поклонами.
– Милостивый пане! И вам и нам пора по домам. Вернёмся и добьём неприятеля, оставив дружины в замках. Ушёл князь Витольд, пошли мазуры; почему же на наши плечи вся тяжесть должна падать?
Поднялся великий шум, потому что старшие про стыд и позор начали кричать, а другие ругаться, пока король не был вынужден приказать замолчать, а князю Николаю дал голос. Этот уже по панскому лицу видел, что наполовину его смягчил Ежи из Тенчина и этот громкий призыв и просьба.
– Милостивый король, – изрёк он, – лучше было не начинать, если собирались не завершить. На славе мы потеряем, а вся пролитая кровь пойдёт напрасно. Замок остатками защищается и должен сдаться. Мы стоим, и крепко. Если, отступая, мы признаемся в слабости, Орден поднимет голову, попадут в его руку снова все замки и владения. Мы не сделали ничего.
Говоря это, князь подканцлер бросился королю в ноги и со слезами начал его умолять, чтобы не чинил своему имени и рыцарству худшей кривды, и не выставлял себя на посмешище.
За подканцлером заговорили другие, но каштелян Войницкий тоже скоро заговорил, зная, что от короля шумом и силой всего можно добиться. Таким образом, он не отступал, прося со своей стороны и ручаясь, что рыцарство пойдёт с королём снова, отдохнувши, и докончит начатое дело.
Оттого что короля уже раньше Витольд расположил к себе и тайно через Течинского постоянно уговаривал, когда усмирились, чтобы услышать его решение, заговорил после вступления.
Поддержали, следовательно, те, что этого желали, взяли вверх, а под канцлер со своими был вынужден уступить. Король был бы рад примирить противников и найти какую-то середину, но середины тут не было.
Таким образом, стояли на том, чтобы отходить, но приказали в то же время, чтобы о решении никто в лагере говорить не смел, по той причине, что шпионы скоро доносили в замок всё, о чём тут говорилось. Несмотря на это, ближе к вечеру, довольные шептали одни на ухо другим, что уже решили отходить, далее говорили о том вполголоса, а через несколько часов тот и этот готовил свёртки и дорожные сумки и посылали на Жулавы, за своими конями, где они паслись. Вскоре новость дошла до замка: Плауен почувствовал себя спасённым.
Девятнадцатого сентября подожгли с утра лагерь, на стены все выбежали смотреть, этот дым знаменовал избавление. Свернули шатры, стянули хоругви, грустный король вышел из шатра. Привели ему любимого его коня красно-коричневой масти, на котором он сидел под Грюнвальдом. Конь осмотрелся, словно хотел попрощаться с королём; заржал, начал копать ногой: упал и умер.
Этот случай, для всех неприятный, на суеверного короля произвёл самое досадное впечатление. Был это ещё пятничный день, день скорбный; это его чуть не удержало от отступления, но окружающее рыцарство сидело уже на конях. Ежи из Тенчина вскоре другую королевскую лошадь приказал привести; устыдился Ягайло показать малодушие, сел, таким образом, на коня, и войско в тишине почти с позором двинулось.
Половина его по крайней мере шла послушно, несмотря на сердце и волю. Вид этих хоругвей был совсем иным, чем когда прибывали из-под Грюнвальда. Люди и кони объелись, влеклась неизмеримая тьма загруженных добычей возов, но это не было то вдохновлённое рыцарство, розгорячённое и скорое к борьбе: осада их измучила хуже боя.
