Слуга с огромным интересом присматривался к королю, чего другие высмеивали. Казалось, он следит за каждым его движением, хочет услышать каждое слово, отгадать каждую мысль. Несколько раз король зацепил его шутливым словом, потому что был за охотой очень мягкий, а иногда добродушный, хоть и хмурый лицом. После нескольких первых дней этого послушничества Теодорик уже начинал быть более смелым, и тоже какое-то странное влияние умел оказывать на тех, кто его окружали.
Товарищи сначала высмеивали его, другие с радостью бы от него избавились, причиняли ему грубости и хотели его отговорить от службы, но им это не удалось. Одних он обезоружил остроумием, вторых смирением, других смелостью, наконец терпенией, так что его в конце концов оставили в покое, учитывая, что король всё лучше на него поглядывал. Молодой человек также умел притягивать к себе друзей тем всемогущим средством, которым крестоносцы получили короля Сигизмунда. До службы он был чрезвычайно охочим, лишь бы мог всё ближе приблизиться, ко всему прикоснуться и ненасытное любопытство накормить. Он слушал разговоры, подкрадывался к двери, высправшивал. Удача, которая ему служила при дворе, видно, не распространялась на тех, которых имел при себе и которые присматривали за его конём, так как один из тех снова ушёл и, как старик, неизвестно куда выехав, только третьего дня вернулся на уставшем коне, а объяснил тем, что на пастбище заблудился, ища потерянного коня, которого не скоро мог отыскать.
В той непрерывной суматохе и при стольких важнейших делах почти никто не обращал на это внимания.
В самый день св. Маргарет, с утра ещё справив богослужение, затрубили в поход… Отдохнувшее войско двинулось согласно советам Трояна к городку и замку Дубровно.
День был неслыханно жаркий и, по-видимому, собиралась гроза, которую все предсказывали; к северу лежали тяжёлые неподвижные тучи над лесами, малейший ветерок не охлаждал воздуха. Пришлось войску тащиться в пекле, по счастью, не слишком долго, потому что перед вечером показалась равнина, а среди неё огромное Дубровское озеро, среди которого выступали на глыбе высоко поднимавшиеся стены замка, опаясанного вокруг куртинами, на которых башенки и ронделы там и сям расставленны были, словно на страже. Издалека уже был виден многочисленный люд, который выбегал на бланки и роился на воротах, по хребтам стен. Замок выглядел сильным и серьёзным, словно сам бросал вызов силе, которая шагала против него. Вовсе не было намерением ни короля, ни вождей добывать этот замок, чтобы находящемуся поблизости неприятелю не дать сигнала к нападению и не подвергать себя вылазке с одной и натиску с другой стороны, поэтому лагерь разложился в полмили за Дубровном у озера.
Случилось, однако, то, чего никто на свете предвидеть не мог. Как скоро рыцарство начало раскладываться у берегов озера, началось движение в замке; поднялись железные брони в воротах, опустился разводной мост и горсть монахов, представляющая гарнизон, выступила навстречу.
Видя неприятеля почти в стае, пан Анджей Брохоцкий, который собирался складывать доспехи, задумался, пришли к нему другие. Не спросили приказов.
– Что они нам под носом кивать будут, – воскликнул Брохоцкий, – а мы терпеть и смотреть будем, словно этого не поняли?
Другие тоже начали восклицать:
– Научи их…
– Добровольцев, у кого ладонь свербит! – крикнул Брохоцкий. – Всё же не грех повеселиться.
В мгновение ока собралась большая группа всадников и двинулась к крестоносцам. В лагере, когда их увидели направляющимися к ним, не менее десяти, которые коня под рукой имели, сели на них и дальше уже вереницей поехали за теми. Крестоносцы стояли перед замком и уже от них первых долетали отвратительные проклятия и ругань, какими вообще любили разбрасывать. В авангарде старший в белом плаще, выставив два кулака против едущих, смеялся и кричал.
Не в состоянии удержаться, добровольцы во главе с Брохоцким бросились как молния с копьями на них и произошла ужасная неразбериха. Крестоносцы не выдержали удара: развернулись. Несколько упало с коней, по причине тяжёлой брони не имея возможности подняться.
А тут же за первой горстью из лагеря выбежала другая, третья и десятая с возгласом, грохотом, песней, смехом. Король, который нескоро увидел, что всё шло без управления, велел трубить, послали приказы, но уже не было возможности удержать людей. Бросали палатки, разложенные костры, еду, вещи. Некоторые без доспехов, едва пристегнув шлем, летели с одним мечём. На дамбе обгоняли друг друга, напирали, толкали почти до воды, чтобы как можно быстрее добежать туда, где уже по-настоящему рубились. Белые плащи, несколько из которых на земле топтали кони, мчались в отступлении к воротам, поляки за ними. Разводной мост едва успели поднять, когда горсть с Брохоцким остановилась у рва. Дальше уже не было возможности идти, а возвращаться после малой стычки, когда едва вкусили битву, никто не хотел. Всё больше и больше наплывало людей из лагеря. Между ним и местечком вся дорога была затоплена толпами конных и пеших.
