Он посмотрел на девушку, которая побледнела, встревожилась, колебалась, потом маленькую руку вытянула за баночкой, которую казначей закрыл; Офка схватила шёлковую верёвку, на которой подвешена была, и быстро нацепила на шею.
Она не ответила ни слова; глаза её блестели.
Казначей на мгновение задержался.
– У вас нет нужды помнить, кто вам дал эту безделушку… вы могли её найти на дороге.
Глаза Офки и её быстрый взгляд доказывали, что она поняла.
– Вы едете в лагерь, – добавил он, – наше войско тащится медленно, я тоже иду со своею хоругвью. Вы можете миновать его и опередить. А хватит у вас силы на путешествие?
– Я надеюсь, – серьёзно отозвалась Офка, изменив голос и выражение лица, словно была гордой от миссии, которая на неё возложена.
– Пусть Бог благословит добрые намерения! – докончил казначей. – Вы едете немедленно. Будучи женщиной, вы пристыдили теперь ни одного мужчину и рыцаря. Орден будет помнить о ваших заслугах.
Говоря это, Мерхейм вышел, потому что во дворе его ждали слуга и конь. Тут он ещё распорядился путешествием молодого солдата, как его называл, и сел, чтобы донать свою хоругвь. Полчаса спустя, преследуемая грозными очами сестры Гертруды, Офка оседлала поданного коня и смело бросилась на указанную ей дорогу, которой должна была объехать войска.
На следущий день после захвата Дубровна, четырнадцатого июля, нельзя было покидать лагерь, в котором последняя ночь посеяла столько беспорядка. Кучами стояли согнанные пленники, лежала горами добыча, много было раненых людей, других оторвать от пожарища и грабежа было невозможно. Зиндрам Машковский донёс Ягайле, что армию снова нужно привести в порядок, а командиры занялись созывом разбежавшихся, разделом съестных припасов и запасов, какие им достались.
Сожженный городок также, хоть выгорел почти до остатка, много хранил в подземельях, магазинах и ямах остатков живности, от которых отказываться не годилось. Выслали возы и самую сдержанную челядь со старшинами для того чтобы собрать с пожарища всё, что могло сохраниться.
Сам Ягайло вышел посмотреть издалека на эту несколькотысячную толпу бедных пленников, которые, согнанные как скот, сидели, плача, на земле и жалуясь.
Многих их жён, детей и отцов нестало, трупы которых лежали на развалинах. В стороне отдельно были видны белые порванные плащи крестоносцев, обезоруженные монахи, а при них орденские братья, околичное дворянство и солдаты.
По совету духовных и по собственному вдохновению король немедленно наказал, чтобы, выделив главнейших пленников, оставить их в неволе, остальных мещан, крестьян, женщин, детей тут же отпустить на волю.
А то, что женщин было больше и боялись от армейских оруженосцев нападок и оскорблений, объявили по лагерю от имени короля, чтобы под страхом смерти никто не отважился зацепить отпущенных, остановить и причинить им вред.
Немедленно в присутствии Яна из Тарнова и Кристина с Острова связанным разрезали верёвки, другим приказали собраться в кучки и идти назначенным путём, минуя лагерь. Для препроваждения же добавили старшего солдата и нескольких командиров. Те, которые после вчерашней резни в то, что их оставят в живых не были уверенны, полагали, что всех перебьют, с большой радостью и благословением начали покидать лагерь. Крестоносные монахи, стоящие сбоку, по большей части раненые и жестоко побитые, когда к ним подъехал маршалек, хоть с недоброй вестью, но со словом людским, ни головы поднять, ни отозваться, ни ответить не хотели. По ним было видно, что они смерти выжидали и предпочли бы её, может, позору и неволе.
Когда маршалек отъезжал от них, один из монахов, который имел порезанную руку, вытянул другую, угрожая кулаком и сказал, гонясь за ним словом:
– Не радуйтесь, не торжествуйте! На часть стены вы могли напасть и захватить неожиданно, но в поле, когда встретитесь с нами, вы должны будете заплатить сторицей за наши обиды, вы и ваш король, и все, кто вам помогал в этом подлом деле!!
Нельзя было принять за зло страдающему этих слов, и маршалек, не принимая к сердцу, поехал. Самым главным, конечно, послали еду из королевской кухни, которую они выбросили и ели сухой хлеб, неизвестно откуда его достав.
Фанатичных этих врагов среди войны отпускать не годилось, таким образом, хоть были они обузой для армии, их должны были держать связанными.
Весь этот день, жаркий как предыдущий, ушёл на организацию, которую с полудня завершили, людей вытянули из города, и обеспечили, чтобы заранее спали на своих местах, а на рассвете готовы были к походу.
Командующие объезжали палатки, шалаши и позиции, никому блуждать не давая; с вечера погасили огни и стражи следили, чтобы никто по своему усмотрению не мог вырываться смоевольно. Уже ближе к вечеру, когда это сделали, в северо-западной стороне неба начали собираться тучи, которые стояли, как бы неподвижно несколько дней; казалось, что гроза и дождь придут, чтобы освежить воздух.
