Крестоносцев основательно потрепали, и тогда Готфрид Бульонский вынужден был уступить: "Придя к нему [василевсу. — М. З.], он дал ту клятву, которую от него требовали". По свидетельству Альберта Аахенского, Алексей I, согласно византийским обычаям, даже усыновил своего ленника. Ему отвалили много денег, устроили в его честь пышные пиры и вслед за тем поспешно переправили через Босфор. Вновь последовало распоряжение в изобилии доставлять всякое продовольствие крестоносцам, двинувшимся от Халкедона по дороге в Никомидию и разбивших затем свой лагерь в Пелекане.
Поспешность переправы имела свои причины: Алексей I не хотел допустить одновременного пребывания всех крестоносных ополчений под Константинополем, т. е. соединения, скопления варварской рати, которое грозило нарушить его замыслы. В особенности опасался император приближавшегося к столице войска исконного врага Византии — предводителя итало-сицилийских норманнов Боэмунда Тарентского. Однако именно Боэмунд, по крайней мере на первых порах, причинил императору менее всего хлопот. Его отряды прибыли к Константинополю 9 апреля 1097 г., и он, как говорит Анна Комнина, "понимая свое положение", без проволочек и колебаний согласился стать вассалом Алексея I.
Разумеется, императору пришлось тоже кое-чем поступиться: с таким коварным противником надо было действовать осмотрительно. Норманнский хронист, воспевавший подвиги Боэмунда в Крестовом походе, напишет впоследствии, что его герой взял крест по мотивам религиозного свойства, считая поход на Восток "духовной войной". Куда более проницательный Алексей Комнин судил о намерениях норманнского предводителя вернее, нежели его западные панегиристы: во время переговоров о вассальной присяге он, по признанию того же хрониста, обещал предоставить Боэмунду территорию вблизи Антиохии "в 15 дней ходу длины и 8 дней — ширины". Подобное обещание в какой-то мере устраивало норманнского главаря, который, как пишет Раймунд Ажильский, "по честолюбию жаждал стать князем града Антиохии", хотя претендовал и на большее. Боэмунд добивался титула "великого доместика Востока", т. е. фактически командующего всеми военными силами Византии в Азии, но получил отказ.
Так или иначе, сделка была заключена. Впрочем, никакого значения своей присяге норманнский искатель добычи не придавал, хотя и рассыпался в дружеских уверениях ("я пришел к тебе как друг твоей царственности"). Да и Алексей I, раздавая обещания и одаряя Боэмунда драгоценностями, сохранял бдительную подозрительность по отношению к новому вассалу, не собираясь — это показали дальнейшие события — всерьез принимать во внимание обязательства, вытекавшие для него самого из положения сюзерена.
В конце апреля войско князя Тарентского также было переправлено в Малую Азию.
В это время близ Редесто появилось внушительное ополчение Раймунда Тулузского. К Константинополю стали подтягиваться и другие рыцарские отряды. Под стенами столицы сосредоточились весьма крупные силы вооруженных паломников. Город переживал тревожные дни. Алексей I, правда, предусмотрительно позаботился о том, чтобы "спасители Гроба Господня" не наводнили столицу. Им разрешено было входить туда только небольшими группками. Но и такие меры предосторожности были малодейственными. На улицах нередко завязывались столкновения между греками и крестоносцами. Византийской аристократии рыцари казались дикарями, и своим поведением пришельцы словно старались поддержать эту репутацию: держались грубо, вызывающе, заносчиво. Так, во время приема в императорском дворце один из титулованных западных мужланов уселся на трон василевса. Пригороды Константинополя крестоносцы грабили, у греков отбирали продовольствие.
Того, что предоставили власти, оказалось мало для прокормления прожорливой оравы воинов христовых, не склонных предаваться лишь коленопреклоненным молитвам в церквах, но зарившихся на все богатства огромного города. Он произвел на них сильное впечатление: не случайно капеллан Фульхерий Шартрский, участвовавший в походе и побывавший в Константинополе, оставил его насыщенное реалистичными деталями описание. И этот же благочестивый пастырь не устает восхищенно перечислять дары, полученные рыцарями от византийского самодержца, который выдал им "вволю из своих сокровищниц — и шелковых одеяний, и коней, и денег".
