За эти два года царизм, как никогда прежде, расширил и усилил свою низовую опору – полицию, и политическую и общую. 9 июня 1878 г. была организована целая армия конно-полицейских урядников (5 тыс. человек), между прочим и для «охранения общественной безопасности»[944], а 19 ноября того же года при общей полиции в каждой губернии учреждена специально для ловли «политических» сыскная часть с выделением на ее нужды 138 тыс. рублей ежегодно[945]. На усиление жандармского корпуса 8 августа 1878 г. Совет министров ассигновал дополнительно (сверх «высочайше разрешенного» перед тем кредита в 100 тыс. рублей) еще 300 тыс. рублей[946]. Кроме того, в девяти городах, которые власть признала «особо важными центрами деятельности агитаторов» (Одесса, Киев, Харьков, Казань, Саратов, Нижний Новгород, Самара, Ростов-на-Дону, Николаев), 19 ноября 1878 г. полиция была подкреплена субсидией в 9795 рублей единовременно и по 267.400 рублей ежегодно[947].
Сильная по тому времени численно и материально полиция к тому же имела и большую юридическую силу. «Исчисляют, – сообщала 5 мая 1881 г. либеральная газета „Порядок“, – что в наших кодексах существуют, по крайней мере,
Тьма тех обязанностей, которые возлагались на полицию, открывала простор для злоупотреблений обысками и арестами. В конце 70-х годов, когда полиция обыскивала подозрительных с такой целеустремленностью, как будто «„потрясение основ“ спрятано у кого-нибудь в кармане»[948], подобные злоупотребления были настолько обыденными, что самый факт обыденности как бы придавал им законную силу. Во всяком случае, правительству и в голову не приходило наказывать любые злоупотребления и, тем более, пресекать их. «Полицейские, – писал об этом ЦО „Земли и воли“, – получили от его величества безденежно индульгенцию на все грехи, которые им заблагорассудится совершить против публики»[949].
Досадуя на уклонение «публики» от содействия карателям, царизм подозревал в неблагонадежности и карал «все русское общество „без различия званий и состояний“»[950]. Поэтому никто в России (если он сам не был карателем) тогда не чувствовал себя в безопасности от неожиданного обыска или ареста. «Едва ли, – свидетельствовал С.М. Кравчинский, – хоть одна семья из среды интеллигенции, отправляясь на покой, не дрожит при мысли, что еще до утра ее могут поднять с постели царские каратели»[951]. Полицейский произвол особенно усиливался, когда царизм мстил за какое-нибудь покушение. Так, после апрельских 1879 г. выстрелов А.К. Соловьева в царя Литовский замок в Петербурге был переполнен арестованными не столько на основании каких-то улик, сколько по одному подозрению. Ложась спать на тюремном полу, эти люди мрачно шутили: «Сегодня мы хоть поспим спокойно – здесь мы в полной безопасности!»[952]
Этот град арестов тем более терроризировал (главным же образом возмущал и озлоблял[953]) людей, что за арестом часто следовала административная ссылка, причем в иных случаях, как это было, например, с народником М.Ф. Грачевским[954], адвокатом А.А. Ольхиным[955], будущим писателем В.Г. Короленко[956],
