Сначала в сторонку отвели всех детей моложе пятнадцати лет. Глашка Солдатова, которая не хотела отпускать от себя пятилетнего сына Мишку, попробовала возразить. Когда солдат схватил мальчика за руку и попытался вырвать у матери, та набросилась на него с кулаками. Немец побагровел и ударил женщину прикладом. Удар пришёлся точно в висок. Глашка рухнула и затряслась, возле её головы тут же образовалась красная лужица. Вскоре женщина застыла уже навсегда. Мишку потащили к остальным детям, он весь трясся и не мог произнести ни звука. После случившегося немцам уже не перечили.
Вслед за детьми в сторону отвели стариков.
Остальных, и женщин, и мужчин, стали подводить к высокому офицеру по одному. Немец осматривал пленных, что-то говорил по-немецки своему помощнику, тощему ефрейтору, тот спрашивал на ломаном русском:
– Тфой группа крофи?
Васька Фролов, немного понимающий по-немецки, шепнул Алевтине на ухо:
– Кровь им нужна для переливания. Раненых у них много, вот они и отбирают тех, кто покрепче.
Алевтина, как и большинство других жителей Ротово, не имела понятия о номере своей группы крови. Когда женщину подвели к высокому офицеру, тот ухватил её за подбородок, попросил знаками открыть рот, посмотрел зубы и одобрительно кивнул. Всего отобрали двадцать три человека и, построив в колонну, погнали в сторону Желябино, где располагалась железнодорожная станция. Там их загнали в вагоны-теплушки, и поезд двинулся в сторону Пскова.
Они ехали почти сутки. Каждые полчаса поезд останавливался и подолгу стоял. Где-то вдали раздавался грохот, то и дело рвались снаряды, над головой, гудя, точно гигантский пчелиный рой, летели самолёты с крестами на крыльях и фюзеляже.
Красная армия отступала, немцы вот-вот должны были занять Псков.
Когда они прибыли на место, их выгнали на перрон и повезли в поле. Там за передовой и находился полевой госпиталь, в который их везли.
Забор крови был поставлен на поток. У каждого откачивали не меньше литра за раз, после чего сгоняли под наспех сооруженный навес. Кормили их один раз в день похлёбкой, сваренной из картофельных очисток, брюквы и рыбьих голов. От одного только запаха этого варева многих тошнило. Тех, кто отказывался есть, били и кормили силой.
Алевтине с её четвёртой группой повезло. Не особо распространенная кровь четвёртой группы требовалась редко. Тех же, у кого была первая группа, водили в приёмник гораздо чаще. Бывало, что у пленных брали кровь два, а то и три раза в день. Многие после недели такой донорской деятельности не могли самостоятельно выйти из накопителя. Кто-то умирал сам, кого-то уводили в овраг и расстреливали.
Поначалу раненых было не много, но потом их стало всё больше и больше. Стали привозить тяжёлых, многие из них умирали прямо на операционных столах. Немцы, которые поначалу воспринимали эту войну как увеселительную прогулку, на своей шкуре почувствовали, что русских так просто не возьмёшь.
Алевтина понимала, что её жизнь висит на волоске, но решила бороться до конца. Она ела всё, что давали, тогда ещё даже не представляя, что эта баланда станет на долгое время её привычной едой. Всякий раз, когда носатая медсестра-немка вгоняла ей в вену иглу и откачивала кровь, выйдя из приёмника, Алевтина шла в свою палатку под навес и тут же ложилась. Она лежала долго (это не запрещалось) и старалась двигаться как можно меньше, чтобы хоть как-то восстановиться. Она съедала всё, что им давали, не торопясь, тщательно прожёвывая и без того жидкую пищу. Она продержалась дольше других. Когда немцы заняли Псков, появилось много пленных, способных стать поставщиками крови. Госпиталь переехал, а Алевтину вместе с немногими выжившими снова отправили на станцию. Там Алевтину и её товарищей по несчастью уже ждали другие узники. Именно тут она и услышала новое вроде бы обычное слово, ставшее для неё кошмаром.
На этот раз они приехали довольно быстро. Прижавшись к стене вагона, чтобы хоть как-то отвлечься и не потерять сознание, она пела про себя, всё время тёрла до красноты истыканные иглами руки. Голова кружилась, её то и дело подташнивало.
Когда поезд остановился и дал протяжный гудок, солдат в серых кителях и касках сменили люди в чёрной униформе с зелёными воротниками и обшлагами рукавов – вновь прибывших принял под охрану эстонский батальон охраны. Эти, в отличие от надменных, но в большинстве своём улыбчивых немцев, скорее походили на мраморные статуи. Крепкие, рослые, голубоглазые – получив приказ, они тут же принялись за дело. Заключённых били ногами и тыкали в спины прикладами – началась выгрузка живого груза.
Из теплушек вышли не все. В каждом вагоне после высадки остались умирающие и те, кто был ещё жив, но уже не мог двигаться самостоятельно. Конвоиры в чёрном запрыгивали в вагоны и добивали умирающих штыками. Мертвецов цепляли крючьями и сваливали на подводы и увозили к лесу. Глядя на это зрелище, многие узники сгибались пополам, захлёбываясь от рвотных масс. Таким доставалось больше, чем прочим, их тыкали штыками, били прикладами по головам.
