Крестовые походы глазами арабов полностью

Пока западные пришельцы добивали последних уцелевших жителей и прибирали к рукам богатства Иерусалима, армия, мобилизованная Аль-Афдалом, медленно двигалась через Синай. Она достигла Палестины через двадцать дней после трагедии. Визирь, который командовал лично, не решился сразу идти к святому городу. Хотя у него было около тридцати тысяч воинов, он не считал своё положение выгодным, поскольку у него не было всего необходимого для осады, и он был напуган решимостью, проявленной франкскими рыцарями. Поэтому он решил расположиться со своими отрядами в окрестностях Аскалона и отправить в Иерусалим посольство, чтобы выяснить намерения врага. Когда они достигли захваченного города, египетских эмиссаров привели к длинноволосому рыцарю с белой бородой, большому человеку, который был представлен им как Готфред Бульонский, новый правитель Иерусалима. Ему они и вручили послание визиря, в котором он обвинял франков в злоупотреблении его добрым к ним отношением и предлагал им начать переговоры, если они пообещают уйти из Палестины. Пришельцы вместо ответа собрались и без промедления направились к Аскалону.

Их продвижение было столь быстрым, что они достигли мусульманского лагеря раньше, чем наблюдатели сообщили об их появлении. При первой же схватке «египетская армия отступила и побежала в гавань Аскалона, — сообщает Ибн аль-Каланиси. — Аль-Афдал также бежал. Франкские сабли одержали победу над мусульманами. Пешие солдаты, ополченцы и городские жители подверглись избиению. Около десяти тысяч душ погибло, лагерь был разграблен».

По-видимому через несколько дней после египетского разгрома группа беженцев, возглавляемая Абу Саадом аль-Харави, достигла Багдада. Кади Дамаска ещё не знал, что франки только что одержали новую победу, но знал, что пришельцы стали хозяевами Иерусалима, Антиохии и Эдессы, что они разбили Кылыч-Арслана и Данишменда, что они пересекли всю Сирию с севера на юг, убивая и грабя безмерно и безнаказанно. Он чувствовал, что его народ и его вера поруганы и унижены, и он собирался кричать об этом так громко, чтобы мусульмане, наконец, проснулись. Он был намерен вытрясти из своих братьев по вере их самонадеянность, побудить их к действию, шокировать их воображение.

В пятницу 19 августа 1099 года он привёл своих спутников в большую мечеть Багдада. В полдень, когда верующие собирались на молитву со всего города, он намеренно стал есть, хотя был Рамадан, месяц обязательного поста. Через несколько секунд вокруг него собралась возмущённая толпа, и солдаты приблизились, чтобы арестовать его. Но тут аль-Харави поднялся и спросил тех, что собрались вокруг, почему они так разгневаны нарушением поста, тогда как убийство тысяч мусульман и разрушение мусульманских святынь оставляет их совершенно равнодушными. Утихомирив таким образом толпу, он перешёл к подробному описанию злосчастий, которые обрушились на Сирию, или Билад-аш-Шам, и особенно тех бед, которые постигли Иерусалим. «Беженцы плакали и вызывали слёзы у других», — пишет Ибн аль-Асир.

Покинув улицу, аль-Харави продолжил скандал во дворце. «Я вижу, что защитники веры ослабели!» — выкрикивал он в диване главы правоверных, молодого 22-летнего калифа Мустазхира Билляха. Светлоликий, с короткой бородой и круглым лицом, он был жизнерадостным и беззаботным сувереном. Взрывы его гнева были непродолжительны, его угрозы редко осуществлялись. В эпоху, когда жестокость казалась первым атрибутом лидеров, этот молодой арабский калиф похвалялся тем, что никогда никого не обидел. «Он чувствовал искреннюю радость, когда ему говорили, что народ доволен» — откровенно замечал Ибн аль-Асир. Чувствительный, утончённый и склонный к компромиссам, аль-Мустазхир обожал искусство. Он особенно интересовался архитектурой и лично следил за сооружением стены, окружавшей его резиденцию Гарем, расположенную на востоке Багдада. В часы своего бесконечного досуга он сочинял любовные стихи:

К несчастью для своих подданных «этот добрый человек, которому был чужд любой акт тирании», как писал о нём аль-Каланиси, не имел никакой реальной власти, хотя и был постоянно окружён сложным церемониальным почитанием, и хронисты упоминали его имя уважительно. Беженцы из Иерусалима, возложившие на него свои упования, видимо забыли, что его власть простиралась не дальше стен его дворца, и что в любом случае политика была ему скучна.