— Мы… только что расстались с Люсиль, — пробормотал Бернард, голос его звучал приглушённо, словно скрип старой двери на ветру. Лицо, обычно выражающее уверенность и холодную сдержанность, было искажено страданием, замаскированным под маску равнодушия. Он сделал глубокий, тяжёлый вздох, словно вытаскивая из глубины груди камень невыносимой боли. Солнечный свет спокойно освещал его латный нагрудник, блестевший, как начищенный до сияния щит, но сам Бернард казался потускневшим, измождённым недавними событиями. Он погладил рукоять меча, словно ища в нём утешение или поддержку.
— Бель… — он остановился, с трудом подбирая слова, словно каждое слово отрывало у него кусочек души. Глаза бегали, избегая встречи с лицом Бель. Это было не решительное предложение, а жалобный стон, крик отчаяния, попытка схватить последнюю соломинку в бушующем море печали. — Бель, выходи за меня! — прозвучало это резко, неожиданно, словно выстрел требушета, разрывая тишину площади. В его голосе слышались и отчаяние, и неожиданная надежда, и молчаливое признание собственной уязвимости.
Но его взгляд упал на Крида. Всё изменилось в мгновение ока. Лицо Бернарда покрылось маской холодного презрения, губы сжались в жёсткую линию, выражающую не только ревность, но и глубокое пренебрежение. Он нагло оглядел Крида с головы до ног, с явным удовольствием замечая каждую деталь его внешнего вида и небогатого одеяния.
— А это… Что за тип? — прошипел он, выплюнув это слово, словно противное насекомое. Голос был пропитан язвительностью и сарказмом. — Какой-то балканский дикарь? — Он резко перехватил меч, движения были быстры и плавны, свидетельствовавшие о многолетней тренировке. Лезвие ещё не было направлено на них, но готовность к действию была явна, видна в каждом напряжённом мускуле, в каждом движении его тела. Это был не просто вопрос, а явная угроза. Воздух сгустился от напряжения, превратив идиллию солнечного дня в зарождающийся шторм.
— Это Виктор, — начала Бель спокойным, почти холодным тоном, но в нём слышалась твёрдая уверенность, резко контрастировавшая с паническим отчаянием Бернарда. Она говорила медленно, чётко, каждое слово — словно удар молота, разбивающий его напыщенную позу. — Он спас детей сегодня утром от монстра в лесу, — добавила она, и в этих простых словах звучала целая история героизма, жертвенности и опасности, заставляющая по-новому оценить силу Крида, скрытую за его, возможно, непривычным для Бернарда внешним видом. Её слова подействовали на Бернарда как ледяной душ, смывая с него напыщенность и напускную уверенность. Он замер, словно окаменев, под тяжёлым взглядом Бель. Поза расслабилась, меч опустился, но не от страха, а от неожиданно обнаружившейся собственной уязвимости.
Молчание повисло в воздухе, тяжёлое и напряжённое. Затем повернулась к Бернарду. Её лицо выражало не просто гнев, а холодное, спокойное презрение. Она смотрела на него с высоты своего спокойного достоинства, словно на неприятное насекомое, которое нужно быстро убрать. В её глазах была такая власть, такая уверенность в своей правоте, что Бернард инстинктивно почувствовал себя по-настоящему беспомощным.
— А ты, — произнесла она спокойным, но стальным голосом, каждое слово словно было высечено на камне, — если будешь приставать к незамужним девушкам без их воли… — Она сделала паузу, её слова висели в воздухе, наполняя его грозящей неминуемостью. — Придам анафеме! — Это слово прозвучало как приговор, резко, неумолимо, с такой властью, что даже солнце на небе показалось на мгновение притухшим. Её взгляд оставался непоколебимым, полным не только гнева, но и глубокого презрения.
Воздух, сгустившийся от молчаливого противостояния, вновь наполнился напряжением. Бернард, сбросив с себя оцепенение, словно сбрасывая тяжёлые оковы, медленно выпрямился. Его поза стала уверенней, плечи расправились, и в его взгляде снова заиграл холодный огонёк прежнего высокомерия. Однако это было высокомерие не слабого человека, напуганного неожиданным вызовом, а холодный расчёт воина, готового к битве. Он глубоко вдохнул, словно вбирая в себя всю силу и решимость, разлитую вокруг после недавнего унижения.
— Герой? — прозвучало это иронично и с лёгкой насмешкой, но за ней скрывалась не просто язвительность, а вызов, брошенный не только Криду, но и самой судьбе. Он словно пытался вернуть себе утраченное достоинство, воскресить свой подорванный авторитет. — Тогда я вызываю тебя на бой, — продолжил он, его голос стал твёрже, холоднее, но в нём уже не было следов прежнего отчаяния. Это был голос воина, принимающего битву, словно ища в ней искупление или доказательство своей силы.
Он сделал несколько шагов вперёд, меч легко лежит в его руке, готовый в любой момент вырваться из ножен. Его взгляд стал сосредоточенным, пронзительным, словно он видит не только Крида, но и все те сомнения и страхи, которые мучили его до этого момента.
