— С чего бы мне ошибиться? Я сам вырос в такой же семейке и прекрасно знаю, на что способны наложницы, желая сделать своего сына главой семьи. А сбежали мы оттуда, потому что попали в беду. Ты видел этих дочек Сю Баня с лицами Цинмяньгуя и Ляоягуя[1]? Их папаша явно задумал недоброе: я заподозрил неладное ещё тогда, когда он столь обходительно сопровождал нас по нашему дому и был любезен, как растопленный мёд в розовом вине! Но я тогда предположил, что он старается выслужиться перед императором, а оказалось, дело куда хуже! Какой чёрный замысел, боги!
Тут принесли курятину, вино и закуски, и Сюаньжень накинулся на мясо, палочки в его руках замелькали, но физиономия, на которой застыло голодное лисье выражение, всё ещё кривилась возмущением.
Ван Шэн казался немного растерянным.
— Мне этот человек не показался подлецом: у него нет низких помыслов.
— Плохо смотрел, дружок! Есть! А впрочем… Ты говорил, что у тебя ещё не было женщины? Так не хочешь ли ты вступить в брак с одной из этих навязчивых красоток с тараканьими усами вместо бровей?
Ван Шэн пожал плечами
— Нет, с чего бы?
— Да с того, что этот Сю Бань лелеет чёрные замыслы на наш счёт! Он собрался сделать нас своими зятьями! Ты что, не заметил плотоядные взгляды этих девиц, способные убить Вэй Цзе[2], когда они пялились на тебя? Ты видел, какими глазами смотрел на них Ли Женьцы? Эти девицы — кошмар всего магистрата. Мы в беде. Кун-цзы говорил, что у обычной женщины ума, как у курицы, а у умной — как у двух! Но у обеих наших невест ума — как у одного таракана, — убеждённо ответил Сюаньжень.
— Стремление отца выдать замуж дочерей не греховно: это его обязанность. И к тому же… — Ван Шэн спокойно ел, то ли недооценивая опасность, грозящую ему, то ли озабоченный совсем другим, — силой на тебя свадебное ханьфу никто не наденет. Но дело в другом. Я не знаю, заметил ли ты? Я чувствую в себе странные вещи. Моя душа словно омертвела. Раньше я мучилсяобидой на отца, страдал от чужого пренебрежения, мне хотелось утвердить себя в доме мачехи и доказать всем, что я чего-то стою. Но теперь с каждым днём я всё замечаю, что во мне нет никаких обид, никакой боли, мне плевать на чужое одобрение или пренебрежение, и я ничего не хочу. И ещё. Я начал выходить по ночам из тела и видеть призраков!
Сюаньжень сразу кивнул.
— Понимаю. Я тоже начинаю читать мысли людей и понимать сокровенное. И не только… — Сюаньжень воровато оглянулся и, заметив, что служка ушёл, осторожно провёл рукой по лицу. Ван Шэн вздрогнул от легкого испуга: на него смотрело его собственное лицо. — Жутковато, да? А это значит… — Сюаньжень вернул себя своё лицо и умолк, опрокидывая в рот чашу с вином.
— …Это значит?
Сюаньжень наклонился к самому уху Ван Шэна.
— Это значит, что мы оба оказались правы, Шэн. Прав был ты, когда назвал меня хулицзином[3], и прав был я, когда сказал, что ты — ю хун е гуй[4], точнее ты — ван е, «князь-призрак». Однако, если я, как ты утверждаешь, в прошлом — бодхисатва, то скажу как бодхисатва: избавление от суетных чувств обычно делает сильнее и неуязвимее. Что до перемен, да, я только сейчас привык к своему обонянию и слуху, начал постигать чужие помыслы, менять личины и видеть суть любого явления. Чтобы понять, что произошло с этой нелепой алой удавкой, окрашенной киноварью, мне и минуты не потребовалось… Я становлюсь лисом.
Ван Шэн, подтверждая свои слова о спокойствии, воцарившемся в его душе, только безмятежно кивнул.
— Ну а раз так, стоит ли беспокоиться о каких-то дурочках?
Сюаньженьпрыснул точь-в-точь как лиса, отряхивающая нос от утренней росы.
— Да я разве о них беспокоюсь? Я боюсь, как бы они не обеспокоили меня во время моих метаморфоз и трансформаций! Мне не нужны никакие свидетели, тем более — безголовые. И сплетни в магистрате не нужны. Мы можем позволить считать нас там гениями сыска, но лисой и мёртвым духом — нет. И потому сегодня вечером нам предстоит забавное приключение…
— Я начинаю тебя бояться… — с усмешкой, которая заставляла сомневаться в его словах, пробормотал Ван Шэн, продолжая закусывать как ни в чём не бывало. — Что ты намерен делать?
— После ареста этих мерзавцев надо проверить, их ли руки касались верёвки, и дело можно закрывать. А потом я приглашу тебя прогуляться к древнему лисьему святилищу и дому с привидениями.
— Я так и думал, что ты не просто так расспрашивал Ли Женьцы о них. И что мы там будем делать? Беседовать с духами?
— Если пожелаешь — почему бы и нет? Но на самом деле эти места просто позволят мне понять мои возможности.
— Хорошо.
После обеда оба вернулись в магистрат, куда уже привезли задержанных Гао Лю и его мать Лин Чу. Сюаньжень, едва втянув воздух, злобно кивнул. Да, руки именно этого человека оставили следы на всех четырёх обрезках верёвки, между тем как краскуна джут наносила мамаша.