— На все господня воля, — сказал Чернышев. — Надобно примириться. Имеете какую-нибудь просьбу?
Радищев провел ладонью по бороде.
— Прикажите побрить меня, господин обер-комендант.
— Что значит дворянин, — улыбнулся Чернышев. — Хорошо, я пришлю парикмахера.
— И прошу бумаги.
— Я поговорю с господином действительным статским советником.
— Как? Разве я еще в его власти?
— Да, в его. До конфирмации приговора ее императорским величеством.
— О боже! — простонал Радищев.
— Успокойтесь, успокойтесь. Степан Иванович больше не будет вас тревожить. И не бойтесь обращаться к нему с просьбами. В бумаге он вам, думаю, не откажет.
Они вышли, страшные вестники.
Шешковский был, видимо, в крепости: не прошло, наверное, и десяти минут, как рыжий офицер караульной команды принес смертнику бумагу, чернильницу и перо. Радищев, оставшись один, сел к столику и начал писать.
«Свершилось!
Если завещание сие, о возлюбленные мои, возможет до вас дойти…»
Он писал детям, напутствуя их.
