— Дальше?.. — сказал актер, и по тому, как многозначительно прозвучало это слово, все поняли, что сейчас он сообщит что-то необычайное.
Державин и Козодавлев повернулись к нему, вернее, отвернулись от Радищева, и он остался за их спинами.
Он рванулся с места и быстро пошел прочь, но не к выходу, а в другой конец зала. Он понял, что ошибся в направлении, когда очутился в освещенном люстрами коридоре с дверями по сторонам. Коридор уходил вдаль, пересекая там залы. Радищев остановился. За дверью справа слышались щелчки бильярдных шаров, а в левой комнате было тихо, и он, подумав, что она проходная и ведет вниз, в сени, заглянул в нее. Тут он увидел людей за ломберным столом. Их было человек десять, но играли четверо, остальные сидели совершенно неподвижно и жуткими завороженными глазами следили за каждым движением игроков — разыгрывалась, вероятно, безумная ставка. Все молчали, ожидая исхода игры. Радищев остался в дверях, пораженный не столько этой дикой картиной, сколько тем, что в числе заколдованных наблюдателей сидел знакомый кудлатый парень в затасканном сюртуке и с розовой косынкой на груди. Безмолвие длилось несколько минут. Потом раздался настоящий взрыв: люди за столом разом ахнули, загалдели и задвигались. Решилась чья-то судьба, кто-то, возможно, ухнул в страшные долги или, наоборот, выиграл право пуститься в неслыханный кутеж. Радищев в этом не разобрался, да ему и не хотелось знать, на чьей стороне оказалась фортуна. Он подошел к столу и тронул за плечо полнотелого кудлатого парня.
— Господин Крылов, мне надобно поговорить с вами.
Крылов обернулся.
— Со мной? — удивился он. Его аляповатое и вместе с тем миловидное лицо выдало явный испуг, а Радищев ведь знал этого юного мудреца невозмутимо спокойным. Сейчас парень, видимо, не отошел еще от карточного потрясения. С виду совсем байбак, и неужели такой подвержен губительной страсти?
— Ну что вы так уставились? Да, мне надобно с вами поговорить. Именно с вами. Не угодно ли будет выйти со мной?
Крылов пожал плечами и поднялся. Выйдя из комнаты, они пошли по коридору. Медленно-медленно.
— Вы играете? — спросил Радищев.
— Мне покамест не на что, — нелюбезно ответил Крылов.
— Молодой человек, прошу вас, очень прошу, не губите себя. Вам надлежит многое сделать. У вас истинное дарование.
— Ладно, не шутите.
Они остановились.
— Послушайте, зачем вы явились из древней своей Твери в Санкт-Петербург? — сказал Радищев.
— Служить канцеляристом в Казенной палате.
— Нет, вы уже чувствовали в себе силу слова и хотели показать ее в столице.
— Нет, я не мог думать об этом. Мне было тогда всего тринадцать лет.
— Не хитрите, любезный. В первый же год вы написали здесь комедию и принесли ее к типографщику. И неудача не остановила вас. Стало быть, верили в свои силы. И вскоре достигли поразительного успеха. Голубчик, ваши письма духов — прекрасная сатирическая проза.
— А, что было, то сплыло. «Почту духов» прихлопнули, а в чужие журналы мне не пробиться.
— Потеряли один журнал — откроете со временем другой.
— Хотел бы, да едва ли что выйдет. Время не то. Новикову и тому не дают ходу.
— Не отчаивайтесь, мой молодой друг, у вас все впереди.
Они вышли в небольшой людный зал со столиками и буфетом, пересекли его и оказались в другом коридоре.
— Я все-таки кое-что пишу, — сказал Крылов. — Попробую напечатать. Не выйдет — пойду бродить по свету.
Проходя по коридорам с боковыми покоями и пересекая залы с пылающими люстрами, они медленно двигались все дальше, и где-то к концу длинного сквозного прохода на них повеяло спереди запахом жареной дичи. Радищев взял Крылова за локоть и легонько повернул его обратно.
— Или вы хотите угоститься? — спросил он.
— Не в моем облачении появляться на пиру, — сказал Крылов.
— Ну, у Нарышкиных, надо отдать справедливость, всякий чувствует себя привольно.
— Все же собирается здесь почти одно дворянство.
— Но вы тоже, кажется, дворянин?
— У моего отца не было ни имения, ни даже своего пристанища. Матушка до пугачевской войны влачилась за драгунским полком, в котором он служил. И меня возила в обозе.
— А в пугачевские-то времена вы где пребывали?
— В осажденном Оренбурге.
— Еще ребенком?
— Да, мне было четыре года, но я хорошо помню, как люди ели дохлых лошадей. Да что лошадей, ели их кожи. Жарили, мелко рубили, запекали в хлеб и ели. Мука была отобрана у жителей и ежедневно раздавалась по фунту на семью.
— Батюшка, вероятно, воевал с мятежниками?
— Он слишком яро защищал Яицкую крепость, и за это Пугачев, когда прознал, что мы с матушкой в Оренбурге, велел внести нас в список, чтобы повесить при взятии города.
Навстречу шагали Державин и Богданович. Они прошли мимо, даже не взглянув на своих литературных собратьев, еще не поднявшихся на должную высоту.
— Любопытно, как они зашумят завтра? — вырвалось у Радищева.
— Что? — спросил Крылов. — Что вы сказали?
— Нет, я про себя. Мелькнуло что-то в голове.
— А, Гаврила Романович! — раздалось сзади. — Ипполит Федорович!
Радищев и Крылов оглянулись. Поэтов, оказывается, встречал сам хозяин.
