Пассажир вышел, поставил на землю сумку, потянулся, подвигал ногами, разминая затекшие мышцы, спрятал в карман очки и осмотрелся. Он стоял на ровной площадке, с трех сторон замкнутой стеной. По внутреннему ее периметру густо росли деревья, черные и безлиственные в это время года. С четвертой стороны возвышался дом. Первый этаж дома выходил на площадку сплошными окнами застекленной веранды, обрамленными эффектными фигурными переплетами. С галереи второго этажа вниз вели выгнутые боковые лестницы, забирая фасад в клещи. Приехавший остановился взглядом на внушительной двери в самом центре веранды и стал ждать, задумчиво покручивая ус. Ненароком крутанул посильнее – и усы остались в пальцах. Молодой человек укоризненно посмотрел на них, вздохнул и положил в карман рядом с очками.
Из-за угла дома вслед за мальчиком, отворившим ворота, показался седой плотный мужчина, похожий на нестарого Жана Габена, в меховой жилетке, неспешной хозяйской походкой приблизился к молодому человеку и протянул ладонь, широкую как лопата.
– Все хорошо? – спросил он, стискивая руку гостя.
– Да, спасибо, Михаил… Михаил… – Отчества ему не сказали.
– Дядя Миша… А, Асланбек!
Дядя Миша обратился к вышедшему из «газика» водителю и веско, внушительно выговорил десятка полтора каркающих звуков. Водитель закивал головой и закаркал в ответ. Дядя Миша повернулся к молодому человеку.
– Паспорт давай, пожалуйста.
– А-а?… – начал тот, но осекся под взглядом дяди Миши, наклонился к сумке, расстегнул «молнию» на боковом отделении и, выпрямившись, вложил книжечку в черном футляре в протянутую ладонь.
– Без тебя поездит, страну посмотрит, другим человеком вернется, – хохотнул дядя Миша и передал паспорт водителю. Тот вернулся за руль, захлопнул дверцу и завел мотор. – Ну, бери свой мешок и пошли в дом. Тебя уже ждут.
– Так, понятно, – сказал щуплый, похожий на воробья человек, довольно бесцеремонно подергав Павла за нос. – Ломали когда-нибудь?
– Что ломал?
– Ну, нос, разумеется.
– Бывало. В детстве два раза.
– Это хорошо. Выправим. – Проворные пальцы побежали выше, к вискам. – Здесь и здесь подтяжки сделаем. Тут подкоротим.
– Совсем как новый будешь, – заметил дядя Миша. – Молодой, красивый.
– Зайду часиков в восемь, сразу после больницы. Подготовьте все. А вам – помыться, побриться хорошенько, виски убрать до сих пор, – заявил щуплый Павлу. – Ничего не есть.
– А пить можно?
– Вино нельзя, а вообще можно.
– Золотой человек, – сказал дядя Миша, проводив врача до ворот и вернувшись. – В Москве работал. Артисткам морды лепил, генеральшам. Ты не бойся, это не больно, противно только и заживает долго… Голодный, да?
– Но он же сказал ничего не есть…
– А, мы ему не скажем. Я разрешаю.
Поселили Павла в задней части дома, в маленькой каморочке, обогреваемой кирпичным дымоходом от кухонной печки. Обстановка была самая спартанская – раскладушка в углу, табуретка, больничная тумбочка, в стене – гвозди для одежки. Впрочем, сами хозяева ютились в таких же клетушках, а анфилада парадных комнат с дорогой полированной мебелью, коврами, хрустальными люстрами и блестящим наборным паркетом пустовала. Лишь изредка там принимали родственников, знакомых, соседей, а те, хоть и многократно видели это великолепие, да и сами, как правило, жили не хуже, всякий раз восхищенно закатывали глаза и говорили: «Вах!» Иначе нельзя – кровная обида.
Об этом, посмеиваясь, рассказал Павлу дядя Миша, сам же он подобных сцен наблюдать не мог – его скрывали от посторонних глаз. Поскольку в жилой части дома с утра до ночи крутился разный приходящий народ, Павел безвылазно сидел в своей каморке и писал длинные письма Тане и Нюточке; потом эти письма употреблялись на растопку. Круг его общения ограничивался круглолицей и языкастой женой дяди Миши Мадиной и младшим сыном Георгием, школьником, бледным узкоплечим заморышем, которому никто не давал его четырнадцати, и изредка – самим дядей Мишей, который в доме появлялся нечасто и ненадолго. Больше здесь никто не жил – старший сын давно уже обзавелся собственным хозяйством, средний учился в Москве. Раз в два-три дня появлялся коротышка доктор, менял повязки, снимал швы, осматривал Павла, что-то бурча под нос.
