И снова понеслось! С шептаниями, стонами и вскрикиваниями, с нежными словами, с влажными губами. И снова время остановилось, снова весь мир исчез где-то далеко за стенами этой спаленки. И снова Марина ахнула, выгнулась дугой, вцепилась ногтями ему в спину и обмякла. Только мелкая судорога пробегала по ее телу, только мышцы еще судорожно сокращались.
– Дорвался казак, – прошептала довольная женщина. – Насмерть залюбил. Теперь и помереть не страшно.
– А может, поживем еще, а? – прошептал в ответ Игнатьев. – Обещаю, что не в последний раз. А помнится, кто-то обещал чаем напоить. Я ведь зачем зашел-то?
– Ах да! – засмеялась Марина. – Чайку ведь хотел попить. Только вот как мне встать-то теперь? Ноги трясутся, не удержат они меня.
Они все-таки встали. Марина щебетала без умолку о соседях, о магазине, о своей работе. Она накрывала стол для чаепития, и Игнатьев понял, что достает она из серванта праздничные чашки, а не те, что стоят в кухонном шкафчике. Он курил у форточки и любовался женщиной, той переменой, которая в ней случилась.
Потом они пили чай с конфетами. И пришло время Зосиме Ивановичу рассказать, что привело его сюда, в Романовское, про свою прежнюю работу, почему оставил ее, про квартиру, которая у него осталась там, про машину. Понимал, что для Марины все это неважно, а видел, что все равно ей приятно. Мужик-то не гол как сокол, значит, путный.
Марина слушала, улыбалась, иногда касалась его руки, лежавшей на столе, гладила пальцы. «Ластится, как кошка, – подумал Игнатьев, – видать, сильно истосковалась по ласке мужской».
– Это у тебя из армии? – спросила Марина, проведя пальцами по наколке на кисти правой руки в виде восходящего над горами солнца и надписи «Кавказ» над ним.
– Это из глупого детства, – усмехнулся он. – Уличное оно у меня было, ложные авторитеты были. А это было модно, можно назвать даже разновидностью патриотизма. А вот видишь, в шайку воровскую не попал, а попал, наоборот, в милицию.
– Ты, наверное, уже тогда был мужиком рассудительным, – пошутила Марина.
– Время у нас с тобой есть, Мариша, – серьезно сказал Игнатьев, решив, что разговор о рассудительности как раз кстати, – я торопить тебя не буду. Присмотришься ко мне, привыкнешь. А что меня касается, то я хоть завтра готов отношения зарегистрировать и на всю округу объявить тебя супругой. Надеюсь, не разочаруешься. Знаешь, я как-то привык к городской квартире, а вот за эту неделю, что здесь живу, понял, что нет ничего лучше частного дома. Продадим-ка мою квартиру там да устроим тут к твоей хате серьезную пристройку. Замок!
Марина блаженно улыбалась, то опуская, то снова поднимая влюбленные глаза. Но тут что-то мелькнуло за окном.
– Что это там? – насторожилась женщина. – Никак огонь где? И вправду горит, да как сильно! Ой, не у ваших ли? Не у Никольченко?
Зосима Иванович приподнялся и прислонился к стеклу лбом. Отсветы огня он видел четко, а теперь даже различал и громкие крики людей. Все это было где-то в районе дома Сергея. Игнатьев сорвался с места, опрокинув стул, с третьего раза попал ногой в ботинок и выскочил на улицу. Сердце сжалось оттого, что опасения подтвердились. Он хорошо видел острый конек дома из красного кирпича, который лизали языки пламени. С треском разлетелось оконное стекло.
Игнатьев подбегал к дому, протискиваясь сквозь собравшуюся толпу людей. Где-то вдалеке уже слышна была сирена пожарной машины.
