Собственно, Пино Греко с огромным удовольствием убил бы прежде всего самого Джованни, но добраться до него все никак не мог. А вместо этого он с настойчивостью, достойной лучшего применения, уничтожал всех, с кем Джованни связывала дружба. Его свирепость не знала пределов, и после изгнания Джованни в разных концах Италии было зверски убито не менее 20 человек: их резали ножами, сжигали, душили — и молодых людей, и стариков…
Таким образом, никакого ужасного Джованни Греко, о котором рассказывал раскаявшийся Винченцо Синагра, полицейские не знали, а потому долгое время пребывали в полном замешательстве, пока наконец одному из следователей не пришла в голову простая мысль — показать Винченцо альбом с фотографиями. И только тут Фальконе смог свободно вздохнуть, потому что теперь они знали, кто есть кто. Во всяком случае, этого загадочного Джованни Винченцо узнал сразу. «Пино Греко, глава Чакулли, — подытожил следователь. — Вот кого, значит, звали Башмачком». Он посмотрел в окно, где ласково голубело весеннее солнце, и подумал, что, возможно, признания этого молодого человека ознаменуют конец времени убийств, потому что он должен быть, потому что за преступлением непременно должно следовать раскаяние…
Этот пожилой бледный человек в темных очках, закутанный в плед, словно его знобило, привлекал взгляды всех пассажиров рейса авиалайнера, летящего из Рио-де-Жанейро в Палермо. Время от времени этот человек поднимал руку к горлу, словно его тошнило, а на лбу поблескивали капли холодного пота. Самым же странным было не это, а то, что пассажира сопровождали не менее десяти одетых в штатское полицейских, которых, однако, сразу выдавали пистолеты.
Бледный человек относился к тем, кто с первого взгляда невольно вызывает к себе уважение. В его лице было нечто напоминающее латиноамериканского индейца, но, возможно, таким оно стало после ряда пластических операций. Когда-то он гордился своим лицом, таким мужественным благодаря высоким скулам и немного выдающемуся подбородку, но теперь ему было вообще ни до чего. Он стал тенью самого себя — тот, кого знали на Сицилии как Томмазо Бускетту, а друзья называли Доном Мазино. Когда-то самоуверенность этого «босса двух континентов» не знала границ. Он имел на это право. Он доказал своей жизнью, что имеет репутацию «орудия 90-го калибра»: если он вступал в дело, то уже одно его присутствие обеспечивало как моральную, так и мощную огневую поддержку.
Когда-то он с гордостью сказал одному из слишком назойливых журналистов: «Вы хотите знать, не отношусь ли я к мафиози? Я отвечу. Если вы полагаете, что мафиози — это человек, не зависящий ни от кого и обладающий врожденным чувством собственного достоинства, тогда я — мафиози». И вот теперь он направлялся на родину не по своей воле, пристегнутый к креслу наручниками, обвиняемый в торговле наркотиками и навсегда сломленный обрушившимися на него несчастьями, хотя, казалось, за свою непростую жизнь он успел привыкнуть ко многому.
Томмазо Бускетта покинул Палермо в самый критический момент, когда только начиналась многолетняя война кланов. Из-за океана он узнавал о том, как гибли на этой войне его лучшие, самые преданные друзья, первыми из которых стали Стефано Бонтате и Сальваторе Инцерилло. Но Бускетта твердо решил начать новую жизнь. В Бразилии он вел очень скромный образ жизни. Поговаривали, что его состояние огромно, но если это было так, значит, Томмазо исхитрился его отлично спрятать, и ни один следователь впоследствии не нашел практически ничего.
Решив, что отныне Бразилия навсегда станет его родной страной, Бускетта вел дела со своим шурином Омеро Гимаресом, вложил большие деньги в земельные наделы неподалеку от Сан-Паулу и сам занимался тяжелейшей работой по выкорчевыванию девственного леса, чтобы превратить это место в богатую плантацию. Одновременно он живо интересовался лесопильным производством, поскольку выкорчеванный лес требовалось перерабатывать или же им торговать.
Правда, окончательно разорвать связи с «людьми чести» Томмазо так никогда и не смог, даже в Бразилии. Он довольно часто встречался с ними, однако не потому, что был обязан, а просто считая кого-либо достаточно приятным человеком. Томмазо вообще не был склонен подчиняться мафиозной морали, требовавшей общаться только с тем, с кем положено или выгодно на данный момент и запрещавшей даже близко подходить к тем, кто был изгнан из ее рядов, как, например, неотесанный Гаэтано Бандаламенте, бывший глава Капитула и семьи Чинизи.
