— Да как же? Я личность отца Ионы распрекрасно знаю, а ночь была светлая, лунная. И бежали они прямехонько от егорьевского дома.
Пришлось пригласить отца Иону в мой кабинет для «собеседования». Ко мне пожаловал мужчина дородного вида, с сочной октавой.
Его шелковые кудри были старательно зачесаны.
— Садитесь, пожалуйста, отец дьякон.
— Премного благодарим, — пробасил он, сел, откашлялся и выжидательно на меня поглядел.
— Не будете ли вы любезны сообщить мне, где и как вы проводили минувшую ночь?
Дьякон бессмысленно улыбнулся и отвечал:
— Очень уж вы мне конфузные вопросы задаете, ваше превосходительство. Где же мне, духовному лицу, проводить ночи, как не у себя под кровлей, с законной супругой; а как — уж позвольте умолчать и про себя оставить.
Я едва сдержал улыбку:
— Вот вы говорите — у себя под кровлей, а между тем есть люди, которые видели вас бегущим сломя голову от дома Егорова.
Дьякон горячо протестовал:
— Врут, злодеи, врут, обознались и клевещут всуе.
— Послушайте, отец дьякон, тут дело не шуточное, говорите всю правду. Повторяю вам, что двое вас видели, один — как вы перелезали через забор Егорова, другой — как вы мчались по улице от его дома.
— Не виноват, повторяю, не виноват, это был не я.
— В таком случае мне придется вас арестовать, так как дело, по которому вы подозреваетесь, ни более ни менее как убийство.
Тут отец Иона подпрыгнул и побагровел.
— Итак, быть может, вы надумали? — спросил я его.
Он не сразу ответил. Видимо, тяжелая борьба происходила в нем. Говорить ему что-либо не хотелось, но страх быть замешанным в убийстве пересилил все прочие соображения, и, тяжело вздохнув, он во всем покаялся, умоляя пощадить его и не давать хода делу, тем более что с его стороны было лишь поползновение на грех, но оставшееся, к счастью, лишь поползновением.
Отец дьякон начал так:
— Четвертый год состою я дьяконом нашего прихода. Несу свой сан с достоинством, и настоятель наш отец Василий одобряет мое боголепное служение и красоту голоса. Скажу по совести, что и сам себя упрекнуть ни в чем не могу, окромя одного пристрастия — уж очень я люблю земную красоту во всех отношениях.
Ну а что может быть красивее молодости и свежести, особенно в образе женском? Не подумайте чего — я, конечно, в самых хороших смыслах говорю, однако к Лизавете Матвеевне Орловой, девице достойной, питаю восторженные чувства. Хоть я и лицо духовное, хоть и женатый человек, но позволяю себе, однако, иногда пройтись с ней и поговорить о природе и звездах.
Очень люблю я, когда девица эта присутствует при богослужении.
Тогда, читая записки о здравии, я неизменно, скосив глаз в ее сторону, с особым чувством провозглашаю: «Рабы Божией Елизаветы». Опять же иной раз и просвирку ей со сторожем вышлю.
А то после богослужения, выходя из храма, двери перед ней предупредительно откроешь, дескать, антре́[4], пожалуйста. Лизавета Матвеевна ко мне ничего, благосклонны и компанию мою не избегают. И текла бы моя жизнь без болезни, печали и воздыхания, если бы не Николай Евграфович Аметистов — регент нашего церковного хора. Конечно, я христианин, и врагов иметь мне не полагается, но грешен, воистину грешен, каюсь, не возлюбил я регента — светского ферта и безбожника. Между прочим, и он в чувствах своих неравнодушен к вышеназванной девице. Ну что ж, это его дело, а только не люблю я его за то, что норовит в ее глазах меня утопить и опорочить. Как встретимся вместе, втроем, так этот богохульник сейчас же норовит подцепить меня.
«Послушайте, отец дьякон, — говорит он мне, — посмотрите на себя хорошенько — ну какой вы кавалер, ваше дело мертвецов в могилы опускать, анафему Мазепе провозглашать да оглашенных из храма возгласами изгонять, а вы что выдумали: ухаживать». А то нагнется к самому уху моему (хорошо, что стыда хоть настолько хватает) да и шепнет:
«И брюк-то у вас нет». Вот-с, какой фрукт! Да только напрасно он под меня подкапывался. Как он ни старался, а Лизавета Матвеевна мне отдавала явный преферанс. Так прошло с полгода. Наши взаимные чувства расцветали магнолией. И вот наконец третьева дня, вернее, в ночь, она назначила мне рандеву в палисадничке близ своего флигелечка. А проживает она во флигелечке Егорова в глубине ихнего двора. Ну действительно, весь день накануне я провел в фантастическом смятении, даже за Сугубой Ектеньей возгласы перепутал. А Аметистов на клиросе зачихал, закашлял, завертелся во все стороны — глядите, мол, православные, каков дьякон. Дьяконица у меня ложится с петухами, и ночью ее орудиями не разбудить. Около двенадцати ночи покинул я тихонько супружеское ложе, осторожно оделся и даже попрыскал на себя одеколоном «Брокар и К°», схватил шляпу да и направился к дому Егорова. А ночь, можно сказать, самая подходящая: луна во все лопатки светит, только что распустившиеся почки обдают меня благовонным духом, и не будь я дьяконом, а трубадуром, право слово, ударил бы по гитаре и залился бы соловьем. Добравшись до места, я огляделся — никого! Схватился за забор, перекинул через него ногу и… обмер.
