Алма Яновна – соcедка Аси, латышка не первой молодости, на пальце у нее золотой дракон с хвостиком, по хребетику в бриллиантах, на стенах картины в богатых рамах – голые женщины, за стеклом – хрустальные вазы. Она даже где-то работала, кажется, в регистратуре, вся в остатках прежней роскоши.
Ее первый муж был из НКВД. Третий муж Алмочки – Рональд, а он всегда гордо шел по коридору с горшком ночным, очень интеллигентный, когда-то служил певчим в церковном хоре. Их объединяла антипатия к советской власти.
Алма Яновна, сдобная, пышногрудая, доверительно говорила Асе:
– Ой, смолоду – в жизни бы на него не польстилась!
Он был моложе ее на пятнадцать лет. И каждый вечер они отправлялись на прогулку к стенам Кремля. Там у них Кремль за поворотом.
Дом стоял на холме, они жили на пятом этаже. Из окна – особнячки, купола, золотые кресты. Встанешь у окна и смотришь, как Старосадским переулком движутся духовые оркестры на Красную площадь…
По старой памяти Асенька была неравнодушна к трубачам.
…В юности, Ботик мне говорил, я постоянно осознавал смерть. Во всяком случае, хрупкую ненадежность жизни. Мне хотелось стать черточкой, песчинкой, соломинкой, раствориться в своей любви, но меня поедом ела тревога: я ждал со дня на день, что кто-то могущественный, как судьба, поднимет свои тяжелые веки и укажет на меня: вот он! Я ждал, ждал, я не надеялся, что окажусь незамеченным в этой сумятице.
Так оно в его жизни и случилось. Просто и неизбежно, со стуком в дверной косяк. Тусклый мужичок в суконном пальто и форменной кепке вручил ему сизый лист с уведомлением, ткнул кривым пальцем с оторванным ногтем в то место, где Боря должен был оставить свою сигнатуру. Утром следующего дня он оказался в рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии, во Втором Красноармейском полку имени Витебского Губсовдепа.
Ботик просил зачислить его в конницу, живописал комиссару Полуэктову о славном цирковом прошлом и своем умении обходиться с лошадьми, но комиссар тяжело посмотрел на него сквозь мутные стекла очков, поскреб щетину на подбородке и буркнул, «што нету конницы, а есть только ружжо».
– Ходить на службу можешь в своем, гражданском, ночевать дома, а с утра обязан явиться в расположение части, где тебя будут кормить дармовым обедом и, между прочим, обучат разить врага. Шоб ты, Боря, выучился беспощадно бить контру! – говорил комиссар Полуэктов. – Шоб на вопрос: «Чё ты умеешь?» враз отвечал: могу, если кого надо, в капусту изрубить! А там посмотрим, вдруг и найдется для тебя конь какой, тогда пойдешь в конницу. Может, к латышам в конноразведочную команду, но в латыши тебя не возьмут, – добавил комиссар и ухмыльнулся. – В еврейский стрелковый батальон я тебя запишу, и весь сказ.
– Ну, хотя бы так, – Ларочка вздохнула, порылась в шкафу и вручила сыну отцовы галифе.
– Вот и хорошо, что не нашли коня, – сказала Маруся и заплакала, представив, как ее ненаглядный Ботик под пулями гарцует с саблей на гнедой лошади в этих галифе, размахивает пикой в бескрайних уральских степях.
Ботик утешал своих: да вот он я, здесь! У нас в полку открыли школу, митинги проходят, даже кинематограф привезли, показывают политические картины, устроили библиотеку и приносят свежие газеты. Хотел рассказать об этом Коле Ежову, но после болезни того отослали в длительный отпуск на поправку в Тверскую губернию к родителям.
Главный врач Малобродский повысил Небесную в должности: она снова служила сестрой милосердия. Исаак Аркадьевич хорошо знал ее отца, капитана Небесного, будь Ефим жив, ни за что не пустил бы единственную дочь в окопы. Эх, Додьке Клопу, выпивохе, за его подлую проделку надо бы яйца открутить.
Проклятые сарацины никого не жалели, встречали медиков артобстрелом, да еще бомбили с воздуха, поганцы. А эта Маруська, неуязвимая, носилась над полем, устланным ранеными бойцами, чудом увертываясь от пуль, вытаскивала раненых из-под германского огня. Пока ее не накрыло взрывом под Нарочью.
Месяцы на больничной койке с забинтованной головой, в лихорадке, в бреду, Малобродский ее выходил, на ноги поставил, а толку чуть: бродит, что-то бормочет, напевает, Офелия, прости господи. Спасибо, циркач вернулся, бродяга, фистула, вожжа ему под хвост, ишь ты, приревновал к рыжему Стожарову. И тот хорош, гусь перелетный, как выжил-то он в Осовце, с пулей в легком, травленный хлором, да еще шваркнулся откуда-то, Исаак не понял, то ли с башни, то ли со стены цитадели, не органон, а сплошной ушиб, перелом клавикулы, двух ребер и фибулы декстра, божий промысел, не иначе.
