А на последней странице тетради с золотым тиснением «V конгресс Коминтерна»:
Всякий раз вздрагиваешь, ей-богу, натыкаясь на подобные вещи.
Стеша полагала, что Макар, судя по его разрозненным запискам и странноватым заявлениям, ораторским выступлениям, да и просто в домашней жизни, каким-то боком явно касался того, что ученый Вернадский называл ноосферой Земли.
Иначе откуда брались такие загадочные мимолетные фразы? Вряд ли Макар мог услышать их от соратников по марксизму-ленинизму или даже вычитать в книге Жюля Верна, сохраненной в целости до его последних дней, сбереженной Стешей и переданной мне на дальнейшее содержание.
Заметим попутно, Макару довелось сыграть безвестную роль в судьбе академика Вернадского. Первый человек, от кого мы услышали, что теория ноосферы привиделась ученому в бреду, когда он болел сыпным тифом в Ялте, был именно Макар. С апреля девятнадцатого года он воевал на Южном фронте, то наступая, то отступая под натиском Деникина, Слащева и Врангеля.
Все это время Вернадский непрерывно преподавал в Таврическом университете, независимо от того, кто в данный момент спешно оставлял Симферополь, а кто въезжал в город на белом коне. Однажды Макар увидел из окна своего кабинета, как этот серебряный старик в пенсне шагал по вымощенной булыжником мостовой, нахохлившись, не замечая ничего вокруг.
Дело было в июне девятнадцатого, когда в город входила Добровольческая армия. Макар метался среди разбросанных бумаг, спотыкаясь о растянутый кумач, на котором Петей Четверговым было начертано что-то важное, а теперь, тьфу, машинка печатная, взять или не взять, на кой это всё, вот – парабеллум да рваный вещмешок, как было в войну. С мешком одним за плечами проще драпать, не впервой!
Время сжимало пространство, надо было действовать быстро. Он мог бы легко шагнуть в окно со своим дырявым мешком, ветер подхватил бы его, приподнял над городом, над степью и холмами, перелетел бы через Перекоп, как вяхирь, что ему, виноградинку в клюв и ищи-свищи, но Стожаров отвечает за раненых и больных товарищей, снаряжает обоз, а если есть автомобили у кого, отдай, иначе вот – парабеллум в лоб.
Деникинская армия гнала большевиков из Крыма, наступая на драные пятки, стреляя в спину, кого хватали, вешали без разбора, чтобы знали – нет вам, красные, здесь житья, будем гнать вас до Москвы, а там и самого Ленина вниз головой повесим. И гнали красных по просторам северной Таврии аж до Днепра. Но выдохлось войско, затрещал фронт, Нестор Махно разметал наступающих между ярами.
В марте двадцатого белые снова откатились в Крым, Донская и Кубанская армии в панике покидали Новороссийск. На английском миноносце генерал Деникин выехал из Новороссийска в Англию через Константинополь.
Красная Армия перла в Крым так, что от Перекопа осталась яма, в которой лежали скрюченные трупы стрелков, и в Сиваше плавали трупы, вздымая руки, голосуя за Революцию, везде были трупы, вода в Гнилом море стала красной от крови, что текла из ран.
– Последний оплот белых, мать вас растак, мы должны добить, уничтожить Врангеля! – кричал Стожаров, размахивая парабеллумом. Он шел по грудь в холодной воде, взламывая тонкий лед, впереди стрелков, пригибаясь от пуль, ибо видел эти самые пули, они летели медленно, плавно, немного закручиваясь, свинцовые бока отражали солнечный свет, а когда падали в воду, шипели, как раздосадованные змеи, тихо ложились на илистое дно, и стрелял наугад туда, откуда они летели. И также он видел, как падал кто-то, бесшумно, медленно, лицом в воду, раскидывал руки, как бы обнимая озеро, прощаясь или приветствуя, под ним окрашивалась коричневым цветом зеленая вода.
И плыли мертвые люди по Сивашу куда-то назад, гонимые приливом. Там, где поглубже, сапоги тянули их вниз, но соленая вода, которая становилась еще солоней от крови и слез, выталкивала на поверхность что есть силы, не давая залечь на дно, как будто озеро не верило, что они все навсегда умерли. Озеро думало, что вот так сразу они встанут, вытрут мокрые лица, выхаркнут горькую воду и пойдут восвояси.
