Восторженный шепот пронесся по рядам, так был прекрасен таинственный незнакомец на вороном коне, в белой манишке с бабочкой и сверкающем блестками рединготе, никто ни в жизнь не узнал бы в нем Иону Блюмкина, если б не Асенька, которая сразу все поняла и вскрикнула: «Мамочки мои! Да это же Иона!»
– Иона?!
– Точно! Блюмкин!
– Йошка Блюмкин! Как я его сразу не узнал?
Свист, топот, аплодисменты кого бы угодно выбили из седла. Однако Иона, и будучи разоблаченным, не вышел из образа – гнул свою линию загадочного мистера Икс, извлекая из трубы непомерной силы и поразительной красоты звуки – в безукоризненной чистоте, с которой он исполнял труднейшие пассажи, и все это, я повторяю, – подымаясь и опускаясь верхом на вороной, словно катерок на волне.
Иона до того преобразился, даже Ботик был обескуражен, хотя он лично привел друга в цирк, узнав от Пенелопскеров о плачевном состоянии оркестра. В поисках подходящих музыкантов неутомимый Шеллитто целый Витебск обежал – слушал старичков, зажигавших по ресторанам и трактирам, свадебных скрипачей, столетнего органиста Янкеля из костела святой Варвары, сивых лабухов, некогда служивших в полицейском оркестре.
Не то.
И вдруг является Иона с начищенной трубой, за которую Шеллитто схватился, как утопающий за соломинку. Едва услышав короткую неаполитанскую песенку «О! Мама!», которую напевал еще в детстве Зюси маэстро Джованни, директор загудел:
– Good!!! Goood!!!
И понеслось!
Номер осложнялся тем, что Иона совсем не умел держаться в седле. Ничего, к нему вывели понятливую смирную Эфиопку, даром что знойной угольной масти с искрой во лбу – само послушание.
Когда же она в такт арии «Сердце, ты снова огнем любви объято» двинула испанским шагом, самостоятельно сменив его на пиаф и курбет, Дора, сидя у шатра на лавочке, встрепенулась.
–
Не переставая танцевать и гарцевать, не выбиваясь из ритма, Эфиопка грациозно удалилась с манежа именно тогда, когда финальная нота взвилась к верхним галеркам и забилась, как заплутавшая голубка, под куполом, хотя Иона давно опустил трубу.
Грянули на своих рожках, сопелочках и гармошках супруги Пенелопскеры. А на арену выбежала Аве-Мария с наездницей – дочкой Шеллитто Эммой, которая не только перелетала через ленты и обручи, но в такт музыке, стоя на лошади, прыгала через скакалочку.
Как только лошадь скрылась за кулисами, штальмейстер объявил:
– Белорусский Гулливер, Лука Махонкин! Самый большой человек мира. Первое представление! И заслуженный русский борец Иван Иваныч Гром, убивающий быка кулаком! Греко-римская борьба по французским правилам. Битва титанов на арене нашего шапито!
Публика стихла, забыв про семечки и папиросы, когда из темного прохода, склонив голову, появился чудовищного роста акромегал, одетый в алые шаровары, белую вышиванку и в турецкую шапочку с кисточкой. За ним в черно-белом трико, раскачиваясь на мосластых ногах, вышел на арену Иван Гром. Его пожилое волосатое тело казалось старой корягой, сучковатые бугры мышц выпирали, где надо и не надо из майки. Соперники встали враскоряку и вперились друг в друга злыми глазами.
Та-та-та, та-а-а! Отрывистый сухой барабанный треск объявил начало поединка. Иваныч, оттопырив нафабренные усы, бросился вперед, ловким натренированным движением произвел захват Луки и попытался приподнять великана за пояс.
Публика взвыла от этакой наглости заслуженного борца – он едва доходил Луке до грудного соска, а весом Лука был не меньше десяти пудов, считай, вдвое тяжелее Иваныча. Иван Иваныч крякнул, покраснел, как рак в кипятке, но не отпустил Луку.
– Вали дылду! – завопили с верхних рядов близнецы Меерзоны, завсегдатаи всяких драк и соревнований, включая тараканьи бега и петушиные бои.
Эфраим и Левушка болели за Ивана, они видели его в Гомеле, когда ездили туда по торговым делам, восхищались его борцовской удалью и поставили рубль на его победу.
Белорусский Гулливер замер, беззвучно открывая рот, видимо, соперник так сильно сдавил ему живот, что воздух вышел наружу, а обратной дороги не было. Он вытянул свои огромные руки и стал размахивать ими, как мельничными крыльями. Тогда Гром подпрыгнул и, не размыкая железных объятий, произвел захват противника ногами. Мельничные крылья закрутились еще быстрее. Казалось, что Иван Гром, возомнив себя Синдбадом, оседлал огромную птицу Рух, которая могла унести в когтях слона.
Шапито огласилось смехом, кто-то даже позволил себе свистнуть. Ботик уставился на задубелые ступни Иваныча, которые невероятно вывернулись и сжимали какие-то точки на ногах Луки до тех пор, пока исполин не рухнул, взметнув огромное облако трухи.
Иваныч соскочил с поверженного великана и победоносно вскинул руки.
