Так и стоял на росстани белорусский великан коломенской верстой, опустив руки, глядя вдаль, пока последний фургон, маленький, как блоха, не скрылся за поворотом. Цирк уехал, унося с собою праздник, незамысловатые веселые песенки, смех детей, ржанье лошадей, отлучив от семьи непутевого сына Ларочки и Филарета, да пребудет ему удача в скитаниях, пусть ангел не оставит его на кривых дорогах жизни.
Трижды за войну возвращался Макар с того света и свежими глазами оглядывал все вокруг: жизнь казалась ему чудом.
Пока три небесные светлые души и семь темных смертных душ снова не обосновались в организме, он лежал, неподвижный, вытянувшись на койке Крестовоздвиженского лазарета.
Кто бы сказал, глядя на этот каркас, обтянутый желтоватым пергаментом для записи древних текстов на мертвых языках, что эта египетская мумия – непревзойденный по своей живучести, жилистый телом и несгибаемый духом заклинатель бурь, способный укрощать град и гром?
Зато когда Душа Хунь и Душа По, с божественного соизволения, вновь оживотворили Макара, и он очнулся в залитой солнцем палате витебской больнички, Стожаров почувствовал себя самым счастливым на Земле.
Счастью мой рыжий пращур во многом обязан был белой голубке Марусе Небесной, которая в знак особого расположения носила ему домашние галушки из кукурузной муки и чесночный бульон. Бульон с галушками вместе с Дарьиной тюрей он поминал потом в поселке Кратово.
К тому ж Маруся была такой красивой и веселой! Он просто восстал из пепла, как только ее увидел. Вокруг лежали полумертвые раненые, покалеченные соломорезкой войны, иные без конечностей, забинтованные по самые глаза, страшные куклы театра марионеток.
Там на фронте все они были похожи, думали заодно, жались друг к другу в холодных окопах, одетые в казенные штаны и гимнастерки, с оружием в руках, подчиняясь приказам, наступали под шрапнелью или отступали, волоча на своем горбу артиллерию и военный скарб.
Здесь, в богадельне, плоско лежали на прямоугольниках кроватей пронзенные пулями, разорванные осколками, оглоушенные взрывами и отравленные газами, молча смотрели в потолок, где играли золотые тени солнечного света, нарисованные шелестящими ветвями дерева за окном, смотрели те, у кого остались глаза, а кто навек потерял зрение в неправедной битве, слушал шелест листвы и голоса врачей и сестер, надеясь хоть что-то узнать о своей судьбе.
Каждый в палате был обособлен своей бедой, придавлен каменным гнетом ранения, пришиблен болью ран, нагноений и операций. Радость от того, что остался жив, постепенно уходила, оставляя в душе пустоту, которую многие старались заполнить, чтобы не победила черная хандра, не затопили душу досада и злость на судьбу, позволившую молодому солдатскому телу превратиться в калеченный поваленный дуб, только и годившийся на растопку.
Особенно тяжело было ночами, когда тьма вваливалась в открытые окна палаты, – август был жаркий и душный, да и сентябрь не принес прохлады, главный врач, полковник Малобродский велел держать двери с окнами отверстыми, чтобы запах карболки, дегтя, мочи и старых бинтов не застаивался, а выметался сквозняком на улицы Витебска.
Сон не шел к Макару, тем более этот отрок, через койку от него, причитал безмерно. Что его мучило – сновидения или боль, невозможно понять, слова просачивались сквозь повязки, искажаясь до неузнавания.
Ночь отступала, растворенная бледным светом со стороны Песковатиков, утро приносило надежду, те, кто мог слышать, слышал гомон птах, пенье заспанного петуха, лай собаки, мир становился приветливым, разумным, и всем, кто не умер этой ночью, казалось, что скоро они пойдут на поправку.
В открытые двери входили серьезные врачи и нежные сестры, веселые санитары с громыханьем ввозили тележки с кашей и кружками с черным густым сладким чаем, хлебом и кирпичиком желтого масла. Кормили в Крестовоздвиженском лазарете «как на убой», говорил Макар. Накормят, подлечат, нарядят и увезут «на убой», развивал свою пропагандистскую мысль Стожаров, сидя на панцирной железной кровати.
– Я везучий, меня уже не пошлют на фронт, куды меня без ноги, я – домой! – отвечал на это Макару молодой солдат Шишкин, его койка была у самого окна, и он бросал на широкий подоконник крошки хлеба, кормил воробышков.
С Казей Аронсоном, ближайшим соседом, Макар иногда расписывал «пульку». Вид у его партнера был унылый и помятый. Скорняк Аронсон попал на поле брани вторым эшелоном, когда военное ведомство уже скребло по сусекам.
Казю подбили сразу, лишь только он выскочил из окопа. Немецкие и русские солдаты сидели, зарывшись в землю как кроты, вяло перестреливаясь, тянули лямку окопной жизни, нет, Казимиру надо было выскочить с криком:
– Хватит безобразничать! Тут ведь живые люди!
