— Конечно, но ведь я с тобой? Твой дед со своими гостями, он не увидит тебя. Пойдем. Я приготовил тебе кое-что получше, чем опавшие яблоки. Уже собирают абрикосы, и я отложил из корзин лучшие, прежде чем спуститься к тебе.
Он двинулся вперед своей грациозной кошачьей походкой, по бергамоту и лаванде, туда, где распятые на солнце у высокой стены росли абрикосовые и персиковые деревья. Здесь дурманяще пахло травами, и из голубятни доносилось воркование голубей. У моих ног лежал спелый абрикос, казавшийся на солнце бархатным. Я подцепил его носком сандалии, перевернул и там, на обратной его стороне, открылась огромная гнилая дыра, в которой копошились осы. На нее упала чья-то тень. Надо мной стоял дядя, держа в каждой руке по абрикосу.
— Я же говорил, у меня есть кое-что получше. Вот, — он протянул мне абрикос. — А если тебя будут бить за воровство, то им и меня придется побить. — Он осклабился и впился в плод, который оставил себе.
Я стоял неподвижно, с большим ярким абрикосом на ладони. В саду плыло жаркое марево, было очень тихо и спокойно, если не считать гудения насекомых. Плод сиял золотом, пах солнечным светом и сладким соком. Его кожица на ощупь напоминала пушок золотой пчелы. Мой рот наполнился слюной.
— В чем дело? — спросил дядя. Вопрос прозвучал нетерпеливо и резко. Сок абрикоса — его абрикоса — струился по его подбородку. — Не стой, глядя на него, парень! Съешь его! С ним ведь все в порядке, верно?
Я посмотрел вверх. Голубые глаза, злобные, как у лиса, смотрели на меня сверху вниз. Я протянул плод обратно.
— Я не хочу. Он внутри черный. Посмотри, его же видно насквозь.
Он глубоко вдохнул, будто собирался заговорить. Вдруг из-за стены послышались голоса, может быть, это садовники несли пустые корзины, готовые к утренней работе. Дядя нагнулся, выхватил плод из моей руки и с силой швырнул его о стену. Тот разлетелся золотым всплеском мякоти по камню и сок потек вниз. Потревоженная оса слетела с дерева и пролетела между нами. Камлах отмахнулся от нее каким-то странным резким жестом и обратился ко мне голосом, в котором кипела злоба:
— После этого держись от меня подальше, дьявольское отродье. Понял? Держись подальше.
Он вытер рот тыльной стороной ладони и пошел от меня к дому размашистым шагом. Я остался где был, глядя, как сок абрикоса струйкой стекает по горячей стене. Оса приземлилась на нее, припала, и вдруг упала и зажужжала, лежа на земле. Ее тельце сложилось вдвое, жужжание сделалось пронзительным от усилий, и наконец она затихла.
Я едва замечал ее, потому что какой-то комок набухал у меня в горле, пока мне не показалось, будто я задыхаюсь, и золотой вечер поплыл, лучась в наполненных слезами глазах. Это первый на моей памяти случай, когда я плакал.
Садовники уже миновали розовые кусты, неся на головах корзины. Я повернулся и бросился прочь.
В моей комнате не было никого, даже волкодава. Я забрался на кровать и, опершись локтями о подоконник, долго сидел так в одиночестве, а в это время снаружи, в ветвях грушевого дерева пел дрозд, со стороны внутреннего дворика сквозь закрытую дверь доносился монотонный звон кузнечного молота, да поскрипывал ворот, по мере того, как мул неторопливо брел вокруг колодца.
Здесь память мне изменяет. Я не могу припомнить, сколько прошло времени, прежде чем звон посуды и гул голосов дали мне понять, что начались приготовления к ужину. Не могу и припомнить, сильно ли мне досталось, но когда Сердик, конюх, толчком отворил дверь и я обернулся, тот замер на месте и сказал:
— Да будет милостив к нам Господь. Ты чем это занимался? Решил поиграть в загоне для быка?
— Я упал.
— Ах да, ты упал. Интересно, почему для тебя пол становится вдвое тверже, чем для кого-то еще? Кто тебя так отделал? Этот дикий кабанчик Диниас?
Я промолчал, и он подошел к кровати. Сердик был маленький, кривоногий, с загорелым морщинистым лицом и копной светлых волос. Когда я стоял на кровати, как тогда, мои глаза оказывались почти вровень с его.
— Вот что я скажу, — начал он. — Когда ты чуток подрастешь, я научу тебя паре хороших штучек. Чтобы побеждать, не обязательно быть большим. У меня есть в запасе один-два приема, которые, поверь, стоит знать. Мне пришлось обзавестись ими, раз уж вышел я ростом с курицу. И не думай, я могу завалить мужика раза в два тяжелее себя — да и бабу тоже, если дело дойдет.
Он засмеялся, отвернулся было, чтобы сплюнуть, но тут вспомнил, где находится и вместо плевка прокашлялся.
— Когда ты вырастешь, мои приемчики уже не понадобятся такому высокому парню, да и к девчонкам их применять не придется. Лучше займись-ка своим лицом, если не хочешь их напугать. Вот тут, похоже, может остаться шрам. — Он глянул на тюфяк Моравик. — Где она?
— Пошла к моей матушке.
— Тогда пойдем-ка со мной. Я сам о тебе позабочусь.
