Все это чепуха… Ей хотелось добиться своего, и она ни на что не обращала внимания. Пусть себе радуются… Неужели ему это небезразлично? Какое ему дело, если они народят себе еще семерых сыновей – тогда их будет четырнадцать, – как придется делить половину имущества Лавранса, сына Бьёргюльфа! Видно, о своих детях ему не придется беспокоиться: Рамборг не так спешит рожать детей, как ее сестра… Его потомство будет в свое время жить после него в богатстве и в почете. Но ему все это безразлично… сегодня вечером. Ему хотелось еще выпить, но он знал, что сегодня Божьи дары не развеселят его… К тому же придется поднять голову и, быть может, принять участие в разговоре.
– Да ты, наверное, считал себя годным в правители государства! – сказал Мюнан презрительно.
– Нет, ты же понимаешь, мы намечали на эту должность тебя! – расхохотался Эрленд.
– Господи помилуй… Придержи-ка свой язык, любезный!..
Все рассмеялись.
Эрленд подошел к Симону и тронул его за плечо:
– Ты спишь, свояк?..
Симон поднял голову.
Эрленд стоял перед ним, держа кубок в руке:
– Выпей со мной, Симон. Тебя я больше всего должен благодарить за то, что сохранил жизнь… А я дорожу ею, какова бы она ни была, мой милый! Ты стоял за меня, как брат… Не будь ты моим свояком, мне бы, наверное, пришлось расстаться с головой!.. А ты мог бы получить мою вдову…
Симон вскочил. Одно мгновение они стояли, глядя друг на друга… Эрленд протрезвел и побледнел, губы его невольно раскрылись…
Симон ударом кулака выбил кубок из рук Эрленда, мед разлился по полу. Затем он повернулся и вышел из горницы.
Эрленд остался стоять. Он вытер полой кафтана свою руку и пальцы, сам не зная, что делает… Оглянулся назад; никто не заметил происшедшего. Он отбросил ногой кубок под скамейку… постоял мгновение… потом тихо вышел вслед за свояком.
Симон Дарре стоял у подножия лестницы, ведшей в светелку. Йон Долк уже выводил его лошадей из конюшни. Он не шевельнулся, когда подошел Эрленд.
– Симон! Симон… Я не знал… Поверь… Я не знал, что говорю!
– Теперь ты знаешь.
Голос Симона был совершенно беззвучен. Он стоял, не шевелясь и не глядя на Эрленда.
Эрленд растерянно огляделся по сторонам. Из завесы туч еще проглядывало мутное пятно месяца, сыпался мелкий, жесткий, зернистый снег. Эрленд поежился от холода.
– Куда?.. Куда ты поедешь? – спросил он неловко, глядя на слугу и лошадей.
– Поискать себе другого пристанища, – коротко ответил Симон. – Ты же понимаешь, здесь я не желаю оставаться…
– Симон! – вырвалось у Эрленда… – О, я не знаю, чего бы я только не дал, чтобы эти слова не были мною сказаны!..
– И я тоже, – тихо отвечал Симон все тем же голосом.
Дверь светелки отворилась. Кристин вышла на галерею с фонарем в руке… перегнулась через перила и посветила вниз.
– А, вы здесь? – спросила она ясным голосом. – Что вы тут делаете?
– Я почувствовал, что мне нужно выйти поглядеть на лошадей, так обычно говорят люди учтивые, – отвечал Симон со смехом, глядя наверх.
– Да, но… вывел лошадей-то ты зачем? – весело изумилась Кристин.
– Да… Бывает, когда шумит в голове, – сказал Симон все так же.
– Так поднимайтесь же сюда! – перебила она светло и радостно.
– Хорошо. Сейчас.
Она вернулась в горницу, а Симон крикнул Йону, чтобы тот отвел лошадей на конюшню. Он повернулся к Эрленду – тот все продолжал стоять с каким-то странным, отсутствующим видом.
– Я скоро приду. Нам придется… попытаться сделать так, словно ничего не было сказано, Эрленд… ради наших жен. Но все-таки ты, быть может, в состоянии понять хотя бы то, что… что из всех людей на свете мне меньше всего хотелось… чтобы об… этом знал ты! И не забудь, что я не так забывчив, как ты!
Дверь наверху опять отворилась; гости толпой выходили из горницы. Кристин была с ними, а ее служанка несла фонарь.
– Да, – хихикнул Мюнан, сын Борда, – уже поздняя ночь… а я думаю, этим двоим давно уже очень хочется лечь в постель…
– Эрленд! Эрленд! Эрленд! – Кристин бросилась к нему в объятия, как только они остались вдвоем за дверью светлички. Она крепко и тесно прижалась к нему. – Эрленд… Ты чем-то огорчен? – шепнула она испуганно, почти касаясь полуоткрытыми губами его уст. – Эрленд? – Она взяла его за виски обеими руками.
Он немного постоял, не крепко держа ее. Потом с тихим стонущим звуком в горле прижал к себе.
Симон пошел к конюшне – ему нужно было что-то сказать Йону, но что – он по дороге забыл. В дверях конюшни немного постоял, поглядел на мутный свет месяца и на падающий снег – теперь начало валить крупными хлопьями. Йон и Ульв вышли ему навстречу, заперев за собой дверь, и все трое направились вместе к дому, где должны были ночевать.
Пошел уже второй год с тех пор, как Эрленд, сын Никулауса, и Кристин, дочь Лавранса, поселились в Йорюндгорде, когда хозяйка решила сама отправиться летом на сетер.
