Они еще любовались этим диковинным и прекрасным зрелищем, как вдруг небо нахмурилось и заволоклось тучами. С юга налетел снежный вихрь, и повалил такой снег, что в мгновение ока все кругом сделалось белым-бело.
Вечером Кристин села рядом с Мюнаном и стала рассказывать ему сказку о короле Белоснеге, о его прекрасной дочери Снежинке и о короле Харалде Люва, который вырос в пещере горного короля на севере в Довре. Она с горечью и раскаянием подумала, что уже давным-давно ничего не рассказывала своим сыновьям, и ей стало жаль Лавранса и Мюнана, которых она так мало баловала сказками… А теперь они скоро возмужают… Зато прежде, в Хюсабю, когда старшие были крошками, она вечерами рассказывала им сказки… часто, часто…
Заметив, что старшие сыновья прислушиваются к ее рассказу, Кристин вспыхнула и умолкла. Мюнан стал просить, чтобы она рассказала что-нибудь еще… Ноккве поднялся с места и пересел поближе:
– Помните, матушка, сказку про Турстейна Уксафута и троллей в Хейландском лесу? Расскажите ее.
Она начала – и ее обступили воспоминания… Это было в березовой роще у реки, где отец и его косцы – мужчины и женщины – расположились отдохнуть и подкрепиться. Отец лежал на животе, а Кристин сидела верхом на Лаврансе и пришпоривала его своими голыми пятками: день был жаркий и ей разрешили ходить босиком, как ходят взрослые женщины. Отец вспоминал родословную хейландских троллей: Ернскьёлд был женат на Скьёлдвор, а их дочерей, которых убил Турстейн Уксафут, звали Скьёлддис и Скьёлдьерд. Скъёлдьерд вышла замуж за Скьелдкетиля и родила сыновей: Скьёлдбьёрна, Скьёлдхедина и Вальскьёлда, который взял за себя Скьёлдкьессу и прижил с ней Скьёлдульва и Скьёлдорма; Скьёлдульв женился на Скьёлдкатле и прижил с нею Скьёлда и Скьёлдкетиля…
– Э, нет! Это имя ты уже называл! – крикнул, смеясь, Колбейн. Лавранс похвалялся перечислить, не повторяясь, две дюжины имен троллей, а меж тем не набрал и дюжины. Лавранс тоже рассмеялся: «Ишь ты какой! Тролли ведь тоже дают детям имена в честь своих далеких предков!» Но косцы не сдавались и требовали, чтобы Лавранс в виде пени напоил их медом. «Ну так и быть, вы его получите вечером, когда мы воротимся домой». Однако работники захотели получить пиво немедленно – и в конце концов Турдис была послана за медом.
Все поднялись с земли, и громадный рог пошел вкруговую.
А потом, взяв косы и грабли, отец с работниками снова отправились на луг. Кристин отослали домой с пустым рогом. Держа его на вытянутых руках, она босиком бежала по залитой солнцем зеленой тропинке, которая вела к усадьбе. Когда в завитке рога собиралась капелька меда, девочка останавливалась, запрокинув головку, и облизывала изнутри и снаружи позолоченный край рога, а потом свои липкие пальцы.
Кристин, дочь Лавранса, сидела, молча устремив вдаль невидящий взгляд. Отец! Она вспоминала, как он вдруг менялся в лице и черты его подергивались бледностью, подобно тому как блекнет роща под порывом ветра, перебирающего листья деревьев; как голос его звучал холодной и суровой насмешкой, как вспыхивали его глаза, подобно клинку, до половины извлеченному из ножен… Мгновение – и гневный порыв утихал, уступая место шутливой, добродушной веселости в годы, когда Лавранс был молод, и все чаще и чаще сдержанной, чуть грустной снисходительности, по мере того как он становился старше. Нет, ее отцу была свойственна не одна только глубокая сострадательная доброта. С годами она поняла, что безграничная кротость отца объяснялась не тем, что он не замечал человеческих пороков и несовершенства, а тем, что он всегда очищал душу свою перед Богом и смиренно каялся в собственных слабостях.
«О нет, отец, я буду терпелива. Ведь и я, я тоже во многом прегрешила против моего супруга…»
Вечером в день праздника Честно́го креста Кристин, как обычно, сидела за ужином со всеми домочадцами. Но едва только сыновья ушли спать в верхнюю горницу, она тихонько подозвала к себе Ульва, сына Халдора. Кристин попросила его, чтобы он сходил за Исрид, которая жила возле самого поля, и передал женщине, что хозяйка ожидает ее в старой ткацкой.
Ульв сказал:
– Пошли лучше за Ранвейг из Ульвсволда и за Халдис, сестрой священника, Кристин, а еще пристойнее было бы пригласить Астрид и Ингебьёрг из Лоптсгорда, чтобы они заменили тебя в заботах по дому.
– Это слишком долго, – сказала Кристин. – А у меня еще в полдень начались первые схватки. Сделай, как я прошу, Ульв, мне не надо никого, кроме Исрид и моих собственных служанок.
– Кристин, – озабоченно сказал Ульв, – неужто ты не понимаешь, что, если ты будешь хорониться от людских глаз, ты только вызовешь злобные толки…
Кристин бессильно уронила руки на стол и закрыла глаза.
– Пусть их толкуют. Я не в силах видеть сегодня ночью лица чужих женщин…
На следующее утро старшие братья сидели притихшие, не поднимая глаз, а Мюнан, захлебываясь, рассказывал о маленьком братце, которого он видел в ткацкой, на постели у матери. В конце концов Бьёргюльф попросил его не говорить больше
