Кристин снова поклонилась епископу.
– Если вы дозволите, достопочтенный господин, я хотела бы сразу воротиться домой.
– Как тебе угодно, Кристин, дочь Лавранса! Да оградит тебя Господь, женщина! Коли ты невиновна, твоими заступниками будут сам Всевышний и его угодники, покровители здешней церкви, святые Улав и Томас, принявшие смерть за справедливость.
Кристин снова склонилась в поклоне перед епископом, а потом через ризницу вышла на церковный двор.
Маленькая неподвижная фигурка в новом красном кафтане одиноко маячила посреди двора. Мюнан на мгновение повернул к матери бледное лицо с огромными испуганными глазами.
Сыновья… Она совсем забыла о них. Словно при вспышке зарницы, увидела она стайку своих сыновей, весь этот последний год теснившихся где-то на обочине ее жизни, сбившихся в кучку, словно застигнутый грозой табун, испуганных, настороженных, далеких от нее, пока она корчилась в последних, предсмертных судорогах своей страсти. Что они поняли, что они передумали, что они выстрадали, пока она отдавалась своему безумию?.. Что будет с ними теперь?..
Она сжала в своей руке шершавый кулачок Мюнана. Малыш смотрел прямо перед собой; его губы дрогнули, но он продолжал высоко держать голову.
Рука об руку с сыном Кристин, дочь Лавранса, пересекла кладбище и вышла на церковный холм. Она думала о своих сыновьях, и ей казалось, что она вот-вот сломится и рухнет на землю… Под звон колоколов к дверям церкви стекались прихожане.
Когда-то она слышала сагу о человеке, в тело которого вонзилось такое множество копий, что он и мертвый не мог повалиться на землю. Так и она продолжала двигаться вперед, не в силах упасть под взглядом всех впившихся в нее глаз.
Мать с ребенком вошли в верхнюю горницу. Сыновья стояли кучкой вокруг Бьёргюльфа, который сидел у стола. Ноккве, самый высокий из них, положил руку на плечо полуслепого юноши. Кристин посмотрела в узкое смуглое и голубоглазое лицо своего первенца с мягким темным пушком над яркими губами.
– Вам уже все известно? – спокойно спросила она и направилась прямо к сыновьям.
– Да, – за всех ответил Ноккве. – Гюнхильд была в церкви.
Кристин стояла молча. Юноши снова устремили взор на старшего брата. Тогда мать спросила:
– Вы знали прежде, о чем шепчутся в поселке… про меня и Ульва, сына Халдора?
Ивар, сын Эрленда, живо обернулся к матери:
– Кабы это было так, неужто вы думаете, матушка, что до вас не дошла бы весть о том, как поступили ваши сыновья? Я у каждого отбил бы охоту позорить мою мать и называть ее любодейкой – хотя бы я и знал, что это
Кристин сказала в тоске:
– Я не ведаю, сыны мои, что думали вы обо всем совершившемся здесь в этот последний год.
Сыновья молчали. Тогда Бьёргюльф поднял голову, обратив к матери свои безжизненные глаза:
– Иисусе Христе, матушка, что могли мы думать в этот год и во все прежние годы! Легко ли нам было взять в толк, что нам следует думать?!
– В самом деле, матушка, – поддержал его Ноккве. – Должно быть, мне следовало поговорить с вами… Но мы не осмеливались к вам подступиться… А когда вы окрестили меньшого брата так, словно отца уже нет в живых… – Он осекся, взволнованно взмахнув рукой.
– И вы, и отец позабыли обо всем, кроме вашей распри, – подхватил Бьёргюльф. – Вы и не приметили, как мы стали взрослыми. Ни разу не вспомнили вы о тех, кто стоял меж вами и истекал кровью под ударами ваших мечей…
Он вскочил. Ноккве вновь положил руку ему на плечо. И Кристин увидела – это правда: они взрослые мужчины. И ей почудилось, будто она стоит перед ними нагая, будто она сама бесстыдно открыла детям свою наготу…
Так вот что привелось им увидеть в годы отрочества: родители старились, горячность юности была им вовсе не к лицу, но они не сумели встретить старость достойно и красиво…
И вдруг тишину прорезал детский вопль. Мюнан в отчаянном страхе закричал:
– Матушка!.. Они придут сюда и уведут тебя в тюрьму? Они уведут от нас нашу мать…
Он обвил мать ручонками, уткнувшись лицом в ее платье. Кристин прижала плачущего сына к себе и, не выпуская его из объятий, опустилась на скамью. Она пыталась успокоить ребенка:
– Малыш, милый мой, не плачь…
– Никто не посмеет увести нашу мать. – Гэуте подошел к младшему брату и дотронулся до его плеча. – Не плачь… Они ничего не посмеют ей сделать. Крепись, Мюнан… Ужели ты не понимаешь, брат, что мы не дадим в обиду нашу мать?
Кристин сидела, прижимая ребенка к груди, – казалось, слезы мальчика растопили ее душу.
Тогда заговорил Лавранс – его щеки пылали горячечным румянцем:
– Ну так как же, как мы поступим, братья?
– Лишь только окончится служба, – заявил Ноккве, – мы пойдем в усадьбу священника и предложим выкуп за нашего родича. С этого нам должно начать. Согласны вы со мной, молодцы?
Бьёргюльф, Гэуте, Ивар и Скюле ответили: «Согласны». Кристин заметила:
– Ульв пролил кровь на кладбище. Вдобавок я должна найти способ очистить его и себя от клеветы. Все эти события столь серьезны, что вам, по вашей молодости, сыны мои, следовало бы испросить у старших совета, как надлежит действовать.
