Они оба смутились, и в какой-то долгий, долгий момент никто из них не мог ничего сказать. Дэннис подумал о том, что Эрни Каннингейм зря считал его своим лучшим другом и что сам он не совсем желал бы сейчас появления Эрни. Его влекло к ней, как, может быть, давно не влекло к другим девочкам. Давно, а может быть, никогда. Пусть бы Эрни продолжал поджигать фейерверки, ходить в шахматный клуб и возиться со своей проклятой машиной. Тем временем он и Ли могли бы понять друг друга. Известно, как такое бывает.
И у него было чувство, что именно в этот неловкий момент — после ее признания в любви к Эрни он мог кое-чего добиться — она была уязвлена. Возможно, она училась быть стойкой, но стойкость ее не та школа, в которую идут добровольно. Он мог сказать что-нибудь — что-нибудь верное, а может быть, всего лишь: «Подойди сюда», — и она бы подошла, села на край постели, они бы стали говорить о каких-нибудь приятных вещах, и он, может быть, поцеловал бы ее. У нее были красивые сексуальные губы, созданные для поцелуев. Сначала он поцеловал бы для того, чтобы утешить, потом по-дружески. А там — Бог любит троицу. Да, он инстинктивно чувствовал, что мог многого добиться.
Однако он не сказал ничего, что могло бы начать все это, и то же самое сделала Ли. Между ними был Эрни. Если бы не весь ужас подобной нелепости, он бы рассмеялся.
— Когда тебя выпишут? — спросила она.
— Врачи говорят, пробуду здесь до января, но я надую их. В Рождество хочу быть дома. Хватит и этих мучений в комнате пыток.
— В комнате пыток?
— В физической терапии. Моя спина уже в полном порядке. Остальные кости тоже заживают — зуд иногда просто ужасен. Но доктор Арроуэй говорит, что это хорошо. И тренер Пуффер так говорит.
— Он часто приходит? Тренер?
— Да, часто, — Дэннис помолчал. — Конечно, я уже не буду играть в футбол. Какое-то время мне придется ходить на костылях, потом — если повезет — с тростью. Добрый доктор Арроуэй говорит, что в лучшем случае я буду хромать года два. А может быть, всегда.
— Мне очень жаль, — негромко произнесла она. — Мне жаль, что это произошло с таким чудесным парнем, как ты, Дэннис, но в тебе есть немного эгоизма. Я просто подумала, случилась ли бы эта ужасная история с Эрни, если бы он был рядом.
— Правильно, — трагически округлив глаза, сказал Дэннис. — Вини во всем меня. Однако она не улыбнулась.
— Знаешь, меня начал беспокоить его рассудок. Это единственная вещь, о которой я не говорила ни с его, ни с моими родителями. Но мне кажется, что его мать… Я не знаю, что он сказал ей в тот вечер, когда увидел разбитую машину, но… Я думаю, что они по-настоящему сцепились друг с другом.
Дэннис кивнул.
— Но это все… так безумно! Его родители предложили ему взамен Кристины хороший подержанный автомобиль, и он отказался. Когда мы ехали домой, мистер Каннингейм сказал мне, что обещал Эрни даже купить новую машину… у него есть какие-то сбережения. Но Эрни ему ответил, что не может принять такой дорогой подарок. Тогда мистер Каннингейм… Дэннис, ты понимаешь, о чем я говорю?
— Да, — откликнулся Дэннис. — Ему не нужна просто любая машина. Ему нужна именно эта машина, Кристина.
— Но, по-моему, он ведет себя как одержимый. Нашел себе одно дело и зациклился на нем. Если это не одержимость, то что? Я боюсь, я иногда чувствую ненависть… но я не его боюсь. И ненавижу не его. Все дело в этой консервной банке — нет, в этой чертовой машине. В этой суке, в Кристине.
Ее щеки раскраснелись, глаза сузились. Углы губ изогнулись вниз. Ее лицо внезапно потеряло всю красоту, теперь оно не было даже привлекательным, оно светилось безжалостностью, готовой превратиться во что-то столь же уродливое, сколь неотразимое, неистовое.
— Я скажу тебе, чего я желаю, — произнесла Ли. — Я желаю, чтобы кто-нибудь по ошибке отвез эту драгоценную чертову Кристину на то место в Филли-Плэйнс, откуда они выбирают обломки автомобилей. — Ее глаза ядовито сверкнули. — И я желаю, чтобы на следующий день приехал кран с большим крюком и перенес бы ее под пресс. А потом — чтобы кто-нибудь нажал на кнопку и чтобы от нее остался только металлический куб три на три метра. Ведь тогда все будет кончено, да?
Дэннис не ответил, и через какое-то время лицо Ли приняло свое обычное выражение. У нее задрожали плечи.
— Наверное, я говорю ужасные вещи, да? Как если бы пожелала, чтобы те мерзавцы доделали свою работу до конца.
— Я понимаю твои чувства.
— Неужели? — усмехнулась она.
Дэннис вспомнил, каким было лицо Эрни, когда тот барабанил по приборной доске его автомобиля. Вспомнил о маниакальных мыслях, которые посещали его самого, когда он проходил мимо нее. Он подумал о тех видениях, которые представлялись ему, когда он сидел за ее рулем в гараже Лебэя.
Наконец он вспомнил о своем сне: о лучах автомобильных фар, пронизывавших его насквозь, и о визге резины, похожем на крик исступленной женщины.
— Да, — сказал он. — Думаю, что понимаю. Они внимательно посмотрели друг на друга.
