Мое сердце обливалось кровью, когда я смотрел на разлученных влюбленных людей, и я почувствовал, что придется обратиться за помощью к Азазелу, которого я и вызвал из высокотехнологичного континуума, в котором он обитал.
Как ни странно, он пребывал в хорошем настроении и, помахивая дюймовым хвостиком, улыбнулся мне красным личиком с маленькими рожками.
— О Чудо Космоса, — сказал я, — Ты выглядишь довольным.
— Так и есть, — ответил он, — Я написал зилтчик, который был встречен с всевселенским одобрением.
— Что такое зилтчик?
— Шутка. Все смеялись. Для меня это большая победа.
— Хотелось бы и мне рассказать о победах двух молодых влюбленных, но их сердца разбиты. Исходя из того, что твой зилтчик был встречен со всевселенским одобрением, в твоем мире нет таких существ, как критики.
— Если бы так! — воскликнул Азазел полным негодования тоном, — Своими словами ты лишь подтвердил свое полное невежество. Среди нас есть эти окаменелые останки исчадий ада. Буквально на прошлой неделе, во время обсуждения другого зилтчика, который я состряпал, хотел сказать, сочинил, один критик призвал: «Ытатобарбо мотнародозед еещядремс овтсещус». Можешь представить невежество и подлость существа, посмевшего сказать такое?
— А что это значит в переводе?
— Не желаю пачкать губы объяснением.
Азазел начинал злиться, и я почувствовал, что его желание помочь начинает испаряться, поэтому поспешил объяснить ситуацию.
Он внимательно меня выслушал.
— Ты хочешь, чтобы я улучшил поведение этого критика?
— Да.
— Невозможно. Даже я не могу это сделать. Критику невозможно помочь на любом уровне развития технологии.
— Может быть, ты можешь каким-либо образом сделать его кем-нибудь другим, а не критиком?
— И это невозможно. Уверен, ты понимаешь, что критик не способен преуспеть в любой другой области. Если бы у него имелась хоть капелька таланта, стал бы он критиком?
— В твоих словах что-то есть, — сказал я, потирая подбородок.
— Впрочем, — сказал Азазел, — дай подумать. Ты говоришь, в деле замешан еще один человек? Писательница?
— Да, — с внезапным воодушевлением ответил я. — Ты можешь сделать так, чтобы она написала нечто удовлетворяющее всех, чтобы избежать критики?
— Сам знаешь, что это невозможно. Не бывает книги, удовлетворяющей всех, или, если уж на то пошло, достаточно хорошей, чтобы критик не разорвал ее в клочья. Иначе в чем смысл критики? Однако…
— Однако… — Я весь напрягся.
— Если я не могу изменить критика и не могу изменить писательницу по отдельности, я могу изменить их вместе. То есть я могу превратить критика в писателя, а писателя — в критика, используя закон профессионального сохранения, и тогда каждый из них, побывав, так сказать, по другую сторону баррикады, посмотрит на другого новыми глазами.
— Чудесно, — сказал я. — Думаю, ты нашел правильное решение, о Властитель Бесконечности.
Примерно через неделю я решил навестить Люция Хейзелтайна и убедился в том, что Азазел выполнил свое обещание.
Увидев меня, Люций тяжело вздохнул.
— Джордж, мне надоело быть критиком. Оскорбления со всех сторон, ненависть, презрение и нападки вымотали меня. Меня перестал удовлетворять даже острый восторг, когда я нахожу новый способ быть несправедливо мерзким и злобным в моих оценках литературных произведений.
— Но чем ты будешь заниматься? — с тревогой в голосе спросил я.
— Стану писателем.
— Но, Люций, ты не умеешь писать. Ну можешь написать критическую статью, да и то с трудом, не более.
— Я буду писать стихи. Это просто.
— Ты уверен?
— Конечно. Придумываешь пару рифм, подсчитываешь ударения. Если поэзия современная, смысла в стихах может вообще не быть. Кстати, вот стишок, который я только что накропал. Назвал его «Стервятник». Слушай:
— Люций, но это звучит несколько вторично, — задумчиво произнес я.
— Вторично? Что ты имеешь в виду?
— Существует стихотворение «Орел», которое начинается так: «Вцепившись в голый склон когтистыми руками».
Хейзелтайн пристально посмотрел на меня.
— Орел? С руками? Все знают, что у орла нет рук. Если поэт не знал такого элементарного факта из естествознания, он выставил себя необыкновенным дураком. Кстати, кто написал эту поэму?
— Честно говоря, Альфред, лорд Теннисон.
— Никогда о нем не слышал, — сказал Хейзелтайн.
(Несомненно, он о нем не слышал, в конце концов, он был литературным критиком.)
— Позволь мне прочитать еще несколько отрывков, — сказал он и нараспев произнес:
