Требование представительства высказывается с разных сторон открыто. Для “Голоса” (№ 36) из событий “выяснилась необходимость в устройстве общественной организации для служения вместе с правительством на благо столь дорогой нам всем русской земли. Необходимо, — говорит он, — приступить к продолжению остановленных крамолой реформ, призвав к содействию общественные силы”. “Страна” (№ 36) еще откровеннее. Она прямо объясняет факт 1 марта как проявление ответственности за плохую политику. “Почему, — говорит газета, — ответственность за все, что делается на Руси — за ошибки экономические, меры реакции, за ссылки в Восточную Сибирь, — должна ложиться лично на одного Вождя русского народа?” Исходя из такой трогательной заботливости, “Страна” говорит: “Надо, чтоб основные черты внутренних политических мер внушались представителями русской земли и потому лежали на их ответственности. А личность русского Царя пусть служит впредь только вполне симпатичным символом нашего национального единства”.
Тут уже, стало быть, требовали не какого-либо “совещания”, а прямого упразднения самодержавия как силы правящей, приведения Монарха к значению простого “символа”.
Вот какими голосами заговорили пред окровавленным трупом благодушнейшего из царей.
Граф Лорис-Меликов мог легко предвидеть, что такие же речи раздадутся и из лагеря его земских единомышленников. Он, вероятно, ожидал даже более энергических голосов, ибо впоследствии обвинял русских за это время в “холопстве”. Однако и то, что было выражено, весьма достаточно показывает, какую смелость приобрели конституционалисты за годовое господство графа. Я говорю “смелость”, а не “силу”, потому что силы в агитации вовсе не заметно. Из года в год все это одни и те же имена, одни и те же местности. Если бы подсчитать этих “представителей населения”, то, думаю, их набралось бы еще гораздо меньше, нежели террористов. Но, как выразился Катков, “регулирующее действие власти исчезло; люди превращаются в стадо”; их стало легко подбивать на многое, особенно под благовидным предлогом защиты личности Государя. Это и был любимый прием либеральной агитации в земстве.
* Московские ведомости. 1881. № 72.
В марте месяце собралось чрезвычайное новгородское земское собрание. Г-н Нечаев, раньше требовавший созыва представителей по поводу продовольственного вопроса, теперь произнес речь, в которой предлагал “умолять Государя выслушать свободный голос русской земли чрез посредство ее истинных представителей”*.
Это предложение господин Нечаев весьма красноречиво мотивировал тем, что “общественная мысль поражена беспримерным злодеянием” и “народ жаждет поставить свою грудь для защиты возлюбленного Царя”. К сожалению, собрание стало на эту точку зрения и в соответственном смысле составило свой адрес.
В Таврической губернии деятелем выступил господин Винберг, тоже давно уже известный. Он тоже красно обрисовывал “решительную для государства минуту” и обращался к чувству “долга” собрания, чтобы подбить его подать адрес о созыве представителей:
“Только весь народ, в лице его истинных представителей, в состоянии указать средства спасения России от бедствий, грозящих расшатать ее крепкий организм”. Однако господину Винбергу не удалось “сорвать” конституционный адрес. Гласный Гофман ответил, что “не берется говорить о предметах, на рассуждение о которых избиратели его не уполномочивали”, а гласный Щербань окончательно “провалил” конституционное предложение.
Само собою, не отстали от людей и тверичи с черниговцами. Только в Чернигове почему-то провели адрес на этот раз в дворянстве, и притом несколько позднее. Тверское же земство выразилось лишь обиняком: “Когда беда поражала отечество, в непосредственном единении земских людей и верховной власти Русский Царь и народ всегда приобретали могучую, неодолимую силу”. Под такими неопределенностями, конечно, легко было собрать подписи.
Рязанцы А. И. Кошелева вставили в адрес фразу: “Соберите нас вокруг Себя, а мы всегда готовы по Вашему велению делить с Вами и труды, и опасности”.
* Мнения земских собраний о современном положении России. Берлин, 1883. С. 41.
