Пять минут спустя, задыхаясь, я уже стоял у дверей
Впрочем, что еще мне оставалось делать? Я поднял железный дверной молоток, изготовленный в виде сжатого кулака, и опустил его. Мгновение спустя дверь чуть-чуть приоткрылась, и в щелочке показалось лицо очаровательной темноволосой женщины. Рядом с ней, крепко держась за юбку, стояла маленькая девчушка лет двух или трех и мрачно взирала на меня.
— Я ищу врача, — произнес я, тщательно подбирая слова из страха остаться непонятым иностранкой. Если передо мной была жена врача, то она скорее всего тоже была итальянкой. — Для профессора Канта…
Имя Канта вызвало мимолетную улыбку на устах женщины.
— Данило! — позвала она, повернувшись внутрь дома, затем широко распахнула дверь для меня и жестом пригласила войти.
Мгновение спустя врач сам появился в передней. Он был действительно довольно молод, лет тридцати пяти, не более, но его светлые волосы уже заметно поредели. Высокий, стройный, изысканно и со вкусом одетый в сюртук из черного бархата со стоячим воротником, он приветствовал меня дружелюбной улыбкой и блеском красивых карих глаз. В каждой руке он держал по абсолютно одинаковому младенцу, которым от роду было никак не больше недели. Оба орали во всю силу крошечных легких.
— Близнецы! — провозгласил он. По его интонации и нахмуренному лбу я так и не смог определить, выражает ли он гордость этим фактом, или извиняется за причиненное мне неудобство.
— Простите меня за беспокойство, — сказал я, — но профессору Канту срочно нужна помощь.
Врач не дал мне закончить.
— Сейчас я возьму свою сумку, — произнес он на безупречном немецком. Затем что-то быстро проговорил жене на итальянском. Она сразу подошла к нему и забрана обоих плачущих младенцев.
Минуту спустя мы уже вышли из дома.
А через пять минут достигли дома профессора Канта. Пока мы бежали по заснеженным улицам, я рассказал ему все, что смог, о случившемся и попытался описать состояние больного.
— Мне пройти к нему с вами? — спросил я.
— Думаю, что не надо, — ответил врач; его иностранный акцент был практически не заметен. — С ним его слуга, я полагаю?
— Иоганн ждет вас. А я должен идти на Штуртенштрассе, — произнес я извиняющимся тоном, вспомнив о своих обязанностях. — Я вернусь, как только смогу.
Я услышал, как открылась, а потом закрылась входная дверь, и проследовал по пустым улицам, над которыми сгущались сумерки, по направлению к рыбному рынку. Я прибыл туда минут десять спустя, запыхавшийся и растрепанный. Рядом с гаванью и устьем реки туман был гораздо гуще. Одинокий солдат стоял на посту на углу улицы. Он казался высеченным изо льда. Кожаная фуражка и черный водонепроницаемый плащ мерцали в оранжевом свете факела, который он держал в руке. До этого мгновения я ни на минуту не задумывался о том, кем мог быть человек, чье тело было обнаружено неподалеку от рынка. Единственное, что меня занимало, была внезапная болезнь Канта.
Солдат сделал шаг по направлению ко мне с мушкетом наперевес, давая знак, что не позволит мне подойти ближе.
— Я Ханно Стиффениис, — объявил я. — Судья, занимающийся расследованием убийств. Где тело?
— Немного дальше, сударь, — ответил он, бросив взгляд назад. — Там стоит еще один наш рядовой.
— Надеюсь, вы ничего не трогали?
— Ничего. Нам было сказано ожидать вас.
Последнюю фразу он произнес сквозь зубы, словно зверский холод и довольно продолжительное время, которое я заставил его ждать, породили столь явную неприязнь ко мне.
— Никого не пропускайте! — резко произнес я. — Кроме сержанта Коха, моего помощника. Он должен скоро явиться.
