А руки-то были грязные, уж очень густо мазали. Высокородная дама, гордясь самой алой кровью в королевстве, сетовала, что злословие и ее не щадит, а того, неряха, не понимала, что на парче пятно заметней, как на красивом лице прыщ. Другая конфузилась, когда ее, почтенную матрону, попрекали в детстве совершенным пустячным проступком. Некто ожидал назначения на важную должность, и вдруг на лице проступило пятно проказы юных лет. Весьма кручинился государь, на чье светлое чело некий историк, отряхивая перо, посадил кляксу. Многие прямо из себя еыходили, что давнее прошлое на свет выходит.
– Добро бы пятна изобличали, кто я есмь, но страдать из-за пра-пра-прадеда!
– Почему, – возмущался другой, – из-за дел времен царя Гороха меня выставляют шутом гороховым?
Правильно было бы сидеть да помалкивать, да не хвастать, чтобы твой герб не высмеяли как горб. Уж таковы пятна чести – хочешь их смыть в фонтане тщеславия да спеси, а они только пуще проступают. Всяк бросал в лицо другому подлости тысячелетней давности. Так славно да бесславно пошло дело, что не осталось лица без родимого пятна, глаза без бельма, языка без типуна, чела без морщины, ладони без трещины, щеки без затрещины, ноги без мозоля, спины без горба, шеи без зоба, груди без кашля, носа без насморка, ногтя без подноготной, девицы без подколодной, головы без тумана – ни волоска без изъяна! У каждого этот злыдень находил на что пальцем указать, чем людей пугать. И все от него убегали, громко крича:
– Берегись, паскудник идет! Берегись, сплетник идет! Ух ты, язык треклятый!
Поняли наши странники, что речь идет о Моме, и тоже пустились бы наутек, не останови он сам вопросом, чего они ищут, – дескать, по виду явно чужаки, вид растерянный. Ответили они, что ищут добрую королеву Гонорию.
– Добрую женщину? В наше-то время? – вскричал Мом. – Сильно сомневаюсь Уж в моих-то устах доброй она не окажется. Всех их знаю, насквозь знаю, доброго в них ничего не нахожу. Минуло доброе старое время, а с ним и все доброе. Послушать стариков, все доброе – в прошлом, все дурное – в настоящем. И все же берусь быть вашим компасом: обойдем весь город, попытаем счастья, хотя дело это нелегкое; счастье – из тех благ, которых, мнится нам. в мире полно, а на деле пустым пусто.
И вот услыхали, как убеждают одного простить врагу, угомониться, но тот отвечает:
– А честь?
Другого – бросить любовницу, оставить многолетнее распутство, а он:
– Теперь уже для чести зазорно.
Сквернослова – не ругаться, не клясться, а он:
– А в чем тогда будет моя честь?
Мота – о завтрашнем дне подумать, денег-то на считанные дни осталось
– Честь не позволяет.
– Эй вы, племя Варравино, – сказал Мом, – в чем же ваша честь, хотел бы я знать?!
А рядом:
– И на чем только твоя честь держится?
И в ответ:
– У тебя-то самого – на чем?
А Мом:
– Гляди, гляди, глядите все, на чем она у вас держится!
Родовитый, кичась, говорил, что честь у него древняя, от прапрадедов, их подвиги его питают.
– Сударь мой, – сказал Мом, – такая честь дурно пахнет, протухла малость, поищи другую, посвежей. Невелика цена чести старинной, коль бесчестье свежо. Вот в одежды предков вы не одеваетесь, это не принято, не выходите на люди с гульфиком вашего дедушки – засмеют; так не тщитесь честью предков дух свой украсить, ищите чести новой, в новых подвигах.
Сказал кто-то нашим странникам, что честь они найдут в богатстве.
– Э нет, – сказал Мом, – честь да барыш в одной суме не вместишь.
Направились потом в обитель знаменитых и прославленных, но застали их спящими. Встретили дворянина недавнего, выдававшего себя за родовитого, и сказали:
– Вот кто наверняка все знает про честь.
Встречный пыхтел и кряхтел, словно на плечах нес вселенную. Вздохи и стоны сотрясали его грудь.
– Что с беднягой? – спросил Андренио. – Чего он так упарился?
– А разве, – сказал Мом, – не видишь ты на плечах у него точечку, пунктик этакий? Оттого и мучается.
– Нет, вы посмотрите, – сказал Андренио, – на этого Атланта, подпирающего плечами небосвод! На Геркулеса, несущего бремя мировой империи!
– Знайте же, – объяснил Мом, – из-за этого пунктика потом обливаются и, бывает, надрываются; чтобы сберечь этот чирий, благоприобретенный или пожалованный, всю жизнь кряхтят, силы слабеют, тяготы прибавляются, расходы растут, имущество тает – только бы со своим пунктиком не расстаться.
– Хотите найти честь? – сказал некто. – Она в хвосте, что за нею тянется.
– Раз по земле тянется, грязью запачкается, – заметил Критило.
– А я утверждаю – в хвосте-то самая честь и есть.
– Ну нет, – выскочил Мом. – Я скажу иначе: честь за собой тянет хвост, и клятый этот гонор многих петлей затянул. О, сколько таких, что запутались в цепях и в юбках своих жен, в ливреях слуг, и чем чести больше, тем горше! Они говорят: делают, что должны; я же скажу: они должны за то, что делают, – – пусть подтвердят купец, портной и челядь.
Многие исходили тяжкими вздохами, даже желчью.
– Этим всего хуже, – сказал Андренио.
– Да, но ежели есть где-нибудь честь, – сказал Мом, – так это в них.
– Почему?
– Потому что от чести чуть не лопаются.
