– Не думаю – этот человек знает, как жить, а значит, знает достаточно. Одна у него забота – – развлекаться. На всех празднествах побывает, ни одной прогулки не пропустит, все комедии посмотрит, по всем лугам погуляет, каждым днем насладится – так назовешь ли его дураком?
– Кем бы он там ни был, – заключила Смерть, – верное дело – напустить на него лекаря, а то и двух, для надежности. Глядите, – говорила она, – слуги мои верные, не утруждайтесь, не тратьте силы на то, чтобы убивать здоровяков да крепышей, лихачей этих, которых самоуверенность-то и подводит; все ваше усердие и старание употребляйте на то, чтобы убить хворого, болезненного, чахлого – тех, кто ужинает яйцами. Вот где самая трудность – такие каждый день умирают и каждодневно воскресают. Сами видите, пока помрет один из них, сотня здоровяков скончается, словно бы хворые всех уморить задумали.
Затем послала Смерть двух своих молодчиков – Переедание, чтобы убить бедняка, и Недоедание – прикончить богача. Они возразили, что, видимо, она спутала адреса.
– Ну, какие же вы непонятливые! – молвила Смерть. – Разве не слыхали, что, когда захворает бедняк, вокруг говорят – от недоедания, мол, и со всех сторон ему шлют и готовят еду, пичкают его, и он умирает от переедания. И напротив, богача уверяют, что он объелся, что болезнь его только от обжорства, – не дают ему есть, и он умирает с голоду.
С разных концов являлись пред очи грозной королевы ее слуги, и она спрашивала:
– Откуда вы? Где побывали?
И Перемены Погоды отвечали – в Риме; Летаргия – в Испании; Апоплексия – в Германии; Дизентерия – во Франции; Боль-В-Боку – в Англии; Ревматизм – в Швеции; Заразы – в Константинополе; Чесотка – в Памплоне.
– На Чумном Острове [752] кто побывал?
– Ох, и худо там, все мы оттуда сбежали. Недаром говорят, что прозван он так не столько из-за болезней, сколько из-за обитателей.
– Ну и что ж! Смелей, отправляйтесь туда всем скопом, и чтоб там ни одного чужестранца в живых не осталось.
– И прелатов тоже?
– Их в первую очередь, они ведь простых лекарств не признают.
Все это наши странники видели и слышали не во сне, не в лихорадочном бреду, но воочию и наяву, от страха себя не помня. Вдруг Смерть кивнула Дряхлости и сказала:
– Иди-ка сюда и веселей берись за дело – это с молодыми надобно хитрить, а на стариков я нападаю с открытым забралом. Приказываю покончить вот с этими двумя странниками по жизни и с их слишком затянувшимся странствием – право же, всему миру они надоели и прискучили. Пришли, видите ли, в Рим искать Блаженство, а найдут Погибель.
– Мы погибли, спасенья нет, – хотел было сказать Андренио. Но заледенели у него голос в глотке и даже слезы на ресницах, он только покрепче ухватился за вожатая.
– Гляди смело! – молвил тот. – И чем грозней опасность, тем смелей; спасение найдется.
– Но как? – возразил Андренио. – Ведь говорят, что ото всего есть спасенье, кроме как от смерти.
– Кто это сказал, ошибался: есть спасенье и от смерти, я точно знаю, и к нему мы сейчас прибегнем.
– Какое же? – спросил Критило. – Что для этого нужно? Быть ничтожеством, ни к чему в мире не пригодным? Быть глупым тестем, чтоб другие желали тебе смерти – тогда Смерть заставит их подождать? Или самому ее просить для облегчения – тогда она тебя не уважит? Или чтоб тебя осыпали проклятиями? Или горемыкой быть?
– Нет, нет, ничего подобного.
– Так какое же есть спасение?
– Есть средство от смерти.
– Умираю от желания узнать и испробовать.
– Не спеши, время у нас есть, от старости внезапно не умирают.
Единственное сие средство, столь же похвальное, сколь желанное, будет предметом последнего нашего кризиса.
Прославляемым заблуждением, восхваляемым неразумием был знаменитый плач Ксеркса, когда он, взойдя на холм, откуда мог обозревать несметные свои полчища, что наводняли поля и выпивали досуха реки, не мог сдержать слез там, где другой не мог бы удержаться от ликования. Придворные царя, дивясь столь странной скорби, спросили о ее причине, для них непонятной и загадочной. И Царь, перемежая слова вздохами, ответствовал: «Я плачу оттого, что вижу сегодня тех, кого завтра не увидим, – ибо, как ветер уносит вздохи мои, так унесет он дыхание их жизней. И заранее справляю поминки по тем, кто через год-другой умрет; по всем тем, кто нынче покрывает землю и кого она покроет». Ценители остроумия восхищаются этим речением и этой историей, но я над слезами Ксеркса только смеюсь. Я бы спросил у этого великого азиатского монарха: «Сир, люди эти – выдающиеся или заурядные? Если прославлены, то никогда не умрут; если безвестны – пусть себе умирают. Люди великие живут вечно в памяти грядущих поколений, заурядные же погребены в презрении современников и в пренебрежении потомков. Герои вечны, мужи выдающиеся бессмертны. Таково единственное и действенное средство против смерти».
Так толковал нашим странникам Пилигрим, этот чудо-человек, никогда не старевший, – годы не бороздили его лица морщинами горя, не убеляли голову саваном смерти, ибо весь был устремлен к бессмертью.
