Ревд недоуменно захлопал глазами. Значение употребленного Рефием аттического слова, значившего «человекобык», было понятно ему, но тем загадочнее прозвучал заданный командиром вопрос.
Эпей пожал плечами.
— Где мы? — спросил он, дабы выиграть еще хоть несколько мгновений.
Глаза Рефия сузились и засверкали такой лютой злобой, что мастеру сделалось не по себе.
«Спокойствие, — подумал он — Гадины совершенно голые, оружия — по мечу на рыло, я стою полутора десятками ступеней выше...»
— Ничего не разумею! — пропыхтел Эпей.
— И я тоже, — вставил Ревд.
— Сейчас поясню, — зашипел Рефий, не считая нужным трогаться с места.
Худосочному, пожилому, безоружному все едино было не убежать.
— Катакомбы вырублены в гранитном ложе, диком камне! И наглухо замурованы еще до царицы Билитис. Наглухо!
«Спасибо, сучий сын, — подумал Эпей, начиная чувствовать, как возвращаются иссякшие от бега силы. — Не удержался, языком замолотил... Только полминутки еще повитийствуй, а там посмотрим, чья возьмет.»
— Где мы, говоришь? Отвечаю: у единственного сохранившегося входа в подземелья. Пробить граниты, прорваться, прокопать себе дорогу наружу, не имея кирки либо лома, нельзя! Понял?
— Кому нельзя прорваться, Рефий? — спросил недоумевающий Ревд.
— Тому, кто уже четыре столетия обитает в катакомбах, — процедил начальник стражи, сверля Эпея ненавидящим взором. — Тому, о ком нельзя было упомянуть, не поплатившись головой. Тому, о ком на днях узнают и критяне, и египтяне, и варвары! Тому, кто пожрет афинских сопляков!
— Кому? — прошептал окончательно сбитый с толку Ревд. — Кто такой андротавр?
— Сынок царицы Билитис от белого бычка, — огрызнулся Рефий. — Но первым на съедение попадет вот этот сволочной...
Кинжал просвистел в воздухе с молниеносной быстротой, ибо Эпей загодя извлек два клинка и держал наготове: правый — за лезвие, левый — за рукоять. Стоял же слегка подбоченившись, пряча оружие от взгляда противников.
Расстояние было излюбленным — десять локтей, направление — нисходящим, опыт — сорокалетним, а бросок — совершенно и всецело неожиданным как для Рефия, так и для Ревда.
Ни тот, ни другой уже долгие годы не принимали безобидного, легкомысленного пропойцу Эпея всерьез. А поскольку покойная Элеана привела всех участников состоявшегося двадцать три года назад допроса к обету молчания, никто, кроме Иолы, понятия не имел, что мастер умеет швырять не только опорожненные амфоры и опустевшие кубки.
Ибо Эпей рассудил за великое благо упражняться в запертой мастерской и ни при каких условиях не похваляться своими незаурядными способностями прилюдно.
Разумное решение, в конце концов, оправдалось полностью.
Рефий ошеломленно застыл. Потом побелел как полотно и не сгибаясь — точно древо подрубленное, — рухнул вперед, разбив огромную немудрую голову об угол ступени.
Кинжал ударил прямо в основание горла, между внутренними отростками ключиц, погрузился по рукоять и пронзил позвонки.
— Не шевелись! — рявкнул Эпей, перехватывая второй клинок за лезвие и угрожающе замахиваясь. — Ежели жить хочешь, застынь!
Ошарашенный Ревд и без этого грозного приказания стоял столбом.
Эллин воспользовался его замешательством и левой рукой проворно извлек еще один кинжал.
Чем гарпии не шутят, малый молод, гибок — увернется, чего доброго, и кинется диким зверем. А в рукопашной схватке с эдаким верзилой Эпею удалось бы продержаться самое большее две-три секунды.
— Урони меч!
Ревд не шелохнулся.
— Я сказал: урони меч!
Раздался отчетливый, звонкий лязг.
— Повернись лицом к решетке.
Молодой критянин помедлил и нехотя повиновался.
— Подыми обе руки, положи на прутья.
Тщательно и точно прицелившись, Эпей метнул клинок.
Литая бронзовая рукоять стукнула Ревда в затылок. Не издав ни единого звука, стражник обмяк и повалился. Второй кинжал мелькнул в воздухе, новый тупой удар пришелся по лбу поверженного.
Эпей не исключал притворства, а рисковать попусту, приближаясь к то ли оглушенному, то ли поджидающему выгодной минуты неприятелю отнюдь не желал.
— Н-да, — произнес умелец некоторое время спустя, огорченно крякнул и выпрямился.
Пощадить Ревда не удалось.
Оба попадания проломили воину череп.
— Ариадну-то диадемка спасла, — пробормотал Эпей, припомнив давнее приключение в Священной Роще — А у тебя, друг ситный, диадемки не оказалось. Да и швырял я сильнее, чем тогда, чтоб наверняка... Перестарался...
Так мастер Эпей совершил первое в жизни убийство. К тому же, двойное. Нельзя, впрочем, было сказать, чтобы эллина мучила совесть.
Быстро исследовав решетку, грек убедился в правоте своего предположения: она закрывалась огромным встроенным замком.
— Навесной-то при желании да старании всегда сковырнуть можно, — разговаривал мастер сам с собою, доставая из наручей уже знакомый читателю набор отмычек. — А вот с эдаким, прошу прощения за похвальбу, только я и управлюсь...
Эпею было жутко. Он болтал и работал, работал и болтал, пытаясь отвлечься от мыслей, где находится, и что может поджидать дальше.
Ругался по-критски и по-гречески, напевал, дружелюбно беседовал с неподатливым замком.
