Последовал новый удар, столь же сильный и громкий. Но дверь только отзывалась глухим звоном, тяжко гудела — и отказывалась даже дрогнуть.
— На совесть работали, — сощурился Эпей, неторопливо пряча отмычки, одергивая тунику, проверяя кинжалы и взятые с бою мечи — Сдаюсь. Не по зубам кусок...
Удар. Эхо. Удар. Эхо.
Удар сильнее предыдущих.
Эхо дольше прежних.
— Ну, пожалуйста, угомонись, — произнес мастер. — Ничего не попишешь, пора. Погоди, отвечу тебе напоследок. Да вот кулаком навряд ли хорошо получится — силушка не та...
Он вынул из кожаной петли принадлежавший Рефию меч. Отрывисто заколотил рукоятью по черной, нетронутой патиною бронзе.
Дикий — не людской и не звериный — рев, рык, вопль послышался по другую сторону. Невидимое тяжкое тело с маху врезалось в дверь, и Эпею впервые почудилось, будто кованая громада содрогается.
— Ну-ну, — строго сказал умелец. — Я ухожу. А не то покалечишься. Алькандра, надеюсь, позаботится, чтобы ты с голоду не пропал. А вот афинянами закусывать не будешь. Не взыщи...
За дверью колотили, ревели, скрежетали. «Видать, рогами скрести начал, — подумал Эпей. — Все. Уносим ноги. Сорвалось...»
— Ух, гарпия! — пробурчал он, адресуясь к двери, и в сердцах кольнул клинком в нос маленькому грубому изображению бычьей головы над скрещенными лабрисами.
Раздался резкий, отрывистый лязг.
Эпей ошеломленно следил, как исполинская дверь медленно, сама собою, отворяется внутрь катакомб.
Как неудержимо ширится щель, а за нею возникает отнюдь не ожидаемая беспросветная тьма, но сероватый сумрак, похожий на первые проблески занимающейся зари.
* * *
Жрица Алькандра, временно числившаяся верховной, слушала торопливый рассказ не успевшего толком отдышаться гонца со все возрастающим недоверием.
— Получается, я должна очертя голову объявить священную тревогу, вторгнуться во дворец, ведя за собою без малого пятьсот бойцов, и... Да в своем ли уме этот человек?
— Он предъявил царский перстень, госпожа.
— Только по твоим словам...
— Какая мне корысть лгать?
Алькандра презрительно пожала плечами:
— Глупейший вопрос. Тебе могли уплатить, посулить неведомо что...
— Пославший меня велел передать: около пяти часов поутру во дворце начнется пожар. Это и будет решающим знаком.
— Смехотворный довод. Пожар может не вспыхнуть вообще. А может и вспыхнуть — по воле кознодеев, умышляющих против жреческого сословия и жаждущих выставить Великий Совет в невыгодном свете.
Воин вздохнул.
— Еще одно. Пославший меня человек велел предупредить: враг, беседовавший с тобою наедине о самом запретном, сделается вполне и совершенно безвреден около трех...
— Теперь я наверняка знаю, что ты лжешь! — воскликнула разъяренная Алькандра. — Беседы не мог слыхать никто, кроме нас двоих! И совершенно ясно, по чьему наущению ты явился! Мерзавец!
Достойный стражник оскорбленно выпрямился:
— Я не Мерзавец, а посланец, госпожа. Пославший меня предвидел подобное недоверие и в крайнем случае велел сказать следующее: вспомни прегрешение Мелиты, случившееся двадцать три года назад.
Алькандра еле заметно вскинула брови.
— Еще вспомни допрос, последовавший за причиненным жрице Ариадне телесным ущербом. Вспомни кедровую дверь, маленького спрута и шесть кинжалов. Метавший клинки воспарит в небо над Кидонией сразу после пяти часов, и пусть это станет окончательным доказательством в пользу произнесенных мною слов.
— Как понимать «воспарит»? — насторожилась Алькандра.
— Подобно древнему аттическому умельцу Дедалу. По точно той же причине. Так он передал.
— Тебя послал мастер Эпей? — невольно изумилась Алькандра — Пустомеля и пьяница Эпей предъявил царский перстень? Быть не может!
Воин безмолвствовал.
— Вот что, — решительно произнесла жрица. — Упомянутой тобою беседы никто слышать не мог. Ни единому твоему слову я не верю. Назовись.
— Мое имя Лаэрт.
— Убирайся. Великий Совет займется этим неслыханным случаем.
Изрядно побледневший стражник отсалютовал и удалился.
«Надобно внимательно смотреть в небо около пяти, — подумала Алькандра. — Невероятно, и все же... Если только!.. Тогда!..»
* * *
Ценой немалых усилий, при усердной, хотя и немного бестолковой помощи уже поднятых на ноги, Расенна умудрился привести в чувство перепившихся гребцов и рассадить их по веслам. Палуба выглядела, словно после изрядного шторма, — столько забортной воды пришлось вылить на захмелевшие, жаждавшие лишь покоя и сна головы.
— Слушай в оба уха и запоминай, — приказал этруск, становясь на корме и выделяясь резким черным силуэтом на фоне усеянного звездами неба. — Нас предали. Подлейшим образом. Именно поэтому и доставили сюда столько вина, чтобы вы храпели как сурки, ничего не сознавая, покуда не разбудят ударами плети...
Недоуменный ропот прокатился по миопароне.
— Экипажа больше не увидите. Пожалуй, именно сейчас ваших товарищей и моих подчиненных убивают на берегу, в стенах Кидонского дворца. Мы чересчур много знаем! А нужда в дальнейших услугах исчезла!
Ропот усилился.
— Молчать, время дорого!
