Олесь наконец-то разглядел выплывший из ночного сумрака нос первой ладьи, услышал тихий плеск весел.
"Кажись дело пошло!", - восторженно подумал он.
Легкие лодьи и лодки кильватерным строем в свободном створе проплывали мимо хеландий. Олесь, свесившись по пояс с палубы, вглядывался в лица родовичей на проплывающих насадах. Заметил, как на одной из последних лодок Ратмир, встав в полный рост, прямо в створе, осветив себя, указал знаком окончание операции. Выждав время, чтоб плеск весел смолк, Олесь подошел к бортовому светильнику, отсигналил Павлу, старшему второй команды.
- Нечай, по-тихому буди рабов, поднимайте якоря идем к берегу. Скажи хлопцам, нехай стараются тишину не рушить.
- Есть!
- Гавран, становись к кормовому веслу. Все корабельные светильники потушить, - глухим голосом, почти шепотом, распоряжался Олесь.
В кромешной темноте оба византийских корабля сделали первые гребки по воде, и Дунай проснулся, осветился факелами на палубах других кораблей, вспучился беготней, выкриками команд и ругани.
До Доростольского берега подать рукой. Уже не маскируясь, не пытаясь сохранить остатки тишины над рекой, Олесь в полный голос заорал:
- Ходу-у! Наддай рабам по тыквам, прибавь ход!
Привычные к гребле рабы, почувствовав ветер смерти над головой, навалились на весла, гул и гудеж наполнил нижние палубы хеландий:
- Гув-гу! - поднимались и опускались весла. - Гув-гу! Гув-гу! - корабли набирали силу хода, увеличивая скорость.
- Хорошо-о! Прибавь еще! - послышался Пашкин голос из темноты.
Оба судна на большой скорости шли на сближение с берегом, с разгона влетели на мелководье, прочно застопарились в грязи и песке берегового мула под днищем.
- Разбивай смыки на рабах! - распорядился Павел, и сам одним из первых подскочив с металлическим прутом-ломиком к запорному замку, за одно мгновение своротил его. Поползли цепи по проушинам, освобождая связующие колодки на ногах.
- В воду! В воду и бегом на берег!
Следующий запор, следующий, еще, еще. С нижних палуб насадов, выпрыгивали на речное мелководье оборванные, грязные, вонючие люди, еще мгновение назад бывшие рабами. Выпрыгивали и бежали в сторону крепостных стен, рассеивая тучи брызг из-под ног.
Диверсанты покидали оба судна, оставляя на них только тела судовых команд и морских пехотинцев императора. Из цепи боевых кораблей вырвались огненные кометы пресловутого греческого огня, прицельно метко угодили в обе хеландии, поджигая их. В сумерках утра, распугивая туман над водой, недалеко от береговой черты еще долго полыхали два костра, бывшие не так давно кораблями греческой эскадры.
А, еще ночью, на берегу, Святослав с гриднями и старшиной, с Монзыревым и остатками его дружины, проведя нелегкое время ожидания, встречали кривичей, прорвавшихся через реку.
Обняв юношу, князь пытливо заглянул ему в лицо.
- Отец, как же я соскучился! Если бы ты знал, как я хотел еще хотя бы раз увидеть тебя!
- Все, сынок, теперь ты у своих, теперь будет все хорошо. Идем во дворец, расскажешь, что с тобой было. Здесь, я думаю, - Святослав бросил взгляд на Икмора, - справятся и без нас.
А ладьи и лодки бесшумно шурша днищами по песку, подходили к берегу одна за другой. С них тут же выпрыгивали люди, а сами насады вытаскивались подальше к стенам города. Монзырев не раз попадал в объятия вырвавшихся из Крыма людей. Радовался встречам.
- Прости, херсир, не сберег флот, - оправдывался Рагнар Рыжий.
- Николаич, здравствуй, старый черт! Я уж и не надеялся, что когда-нибудь доберусь до тебя, - говорил Горбыль, прижимая к груди майра. - Уж очень конкретно эти гопники реку стерегли.
Дождавшись прихода диверсантов, под освещение двух кострищ на реке, Монзырев вместе с Икмором, увел дружинников в город.
Весь двор, у отведенного Монзыреву дому, был забит людьми, яблоку негде упасть. Люди стояли, сидели кто, где смог примоститься. В центре, спонтанно образовавшегося круга, восседали Монзырев, Икмор и Горбыль с воеводой Улебом, шел уже второй час повествания Крымских страданий и приключений.
- В маленькой бухте, неподалеку от Балаклавы, мы его и похоронили. Жаль только, что до Лактриса так и не смог добраться, - вздохнул Горбыль, смахнул набежавшую, непрошеную слезу со щеки.
- Хорошую смерть принял сотник, видно при жизни у богов в любимцах ходил. Нам ему только позавидовать можно, - сделал вывод старый варяг.
Горбыль хмыкнул:
- Гунарович, мы ему и тризну добрую справили. Половину Херсонеса спалили, да корабль увели. Только сам корабль, да и лошадей своих бросить пришлось, после того, как поняли, что к вам сюда с таким багажом не пробьешься, корабль утопили, лошадей выпустили на волю.
