А началось все для него, Сашки Горбыля, совершенно не по намеченному Монзыревым плану. Кануло в лету дело с упырями, Горбыль готовил свою сотню к летнему походу в степь, когда однажды вечером после «трудового» дня в комнату к уставшему Сашке заглянул озабоченный чем-то Олег.
— Батька, там тебя Галина просила зайти к ней, когда умоешься и в порядок себя приведешь.
— А, че там у нее за тема ко мне?
— Не знаю, не интересовался. Только вот от бабки Павлы гонец прибыл. Может вести какие принес?
— Ладно, спасибо что передал.
Галина встретила Сашку взволнованной речью, обычно спокойная, в этот раз проторохтела как из пулемета:
— Саня, толком ничего не знаю, поняла только, что с Андреем беда может приключиться. Седлай коня, езжай к Павлине. Узнаешь все, приедешь, расскажешь. Да-а и ее с Ленкой сюда привози, Людмиле рожать скоро, а если бабка рядом будет, то и мне спокойней.
— Ну, мать-боярыня, ты задач на ночь глядя напихала. Ладно, поехал выполнять. Скажешь завтра Людогору, чтоб с орлами без меня занятия начинал, а я, только к обеду чувствую подтянусь.
— Передам.
Прискакавшего к заветной избушке Сашку, ведунья как в сказке, без лишних слов накормила, напоила и, цыкнувши на взволнованную чем-то Ленку, уложила спать, только и сказав:
— Утро вечера мудренее. Проснешся, уведу тебя к заветному месту, там и поговорим, сам все поймешь. А мне, неча лишний раз язык о зубы бить.
Вот так, сказала как отрезала. После слов ее, Горбыля не на шутку потянуло в сон. Глаза закрылись, отсутствовало желание и силы даже согнать с груди разъевшегося бабкиного котяру, умостившегося и урчащего тихий кошачий мотив. Так и заснул.
Показалось, лишь миг назад закрыл глаза, а уже сквозь сон донесся скрипучий бабкин голос:
— Вставай уж, витязь! Утро. Ярила вот-вот взойдет и нам пора. Хоть и не далече идти, а все ж пораньше с делами управиться потребно.
Собранная в дорогу Ленка вывернулась из-за бабкиного плеча, за что тут же получила упрек ведуньи:
— Ты-то куда пигалица? Дело важное. Мы, девка, сей день без тебя обойдемся.
— Как же это, бабушка?
— Я сказала, дома будь, — припечатала старческую ладонь о столешницу Павлина. Глянула на Сашку. — А ты, Олекса, зброю-то свою в избе оставь, да пояс распусти, да поршни сымай, босым пойдешь.
— Так ведь холодно. Замерзну.
— Сымай, сказала. Узлы, какие на одежде есть, распусти.
— Понял, — со вздохом откликнулся Горбыль. — Куда хоть идем? И зачем?
— Все узнаешь в свое время, а сейчас вон из избы. Да-а, и крест с выи сыми, неча им светить в заповедном месте.
Поеживаясь, стоя у тропы, растирая через рубаху замерзшие мышцы на теле, молча костерил бабку на чем свет стоял, глядя невинными глазами в выцветшие от времени глаза ведунье.
— Пойдешь за мной, молчи всю дорогу, неча нам с тобой говорить. Подойдем к кринице, приклонишь перед ней колени, как руку на плечо положу, наклонись над водой, смотри и слушай.
— Куда смотреть?
— Я тебе твоими же словами отвечу, можешь обижаться. В воду смотреть будешь, конь педальный! Усек?
— Ага.
— Все, идешь за мной.
Тропа повела в зелень леса. Вставшее солнце пробудило гомон птиц. Слегка закоченевший Сашка плелся за простоволосой, тоже босой, идущей в одной нательной рубахе, бабкой. Павлина легко, словно не было за плечами многих десятков лет, отмеряла шагами лесную дорогу. В деснице ведунья несла небольших размеров узелок. Вскоре до Сашкиных ушей донесся звонкий голос ручья, а уже за извилиной поворота он увидел криницу, стены которой были аккуратно выложены гладкими камнями, успевшими порости зеленым мхом. Деревья отступали от родника метров на шесть-семь, образовав над местом колодец уходивший кронами в небо.
Пропустив Горбыля перед собой, Павла слегка толкнула его в плечо, и тот бухнулся перед самим родником на четыре кости. В лицо пахнуло прохладой, а перед глазами образовались маленькие буруны из песка на дне под водой. Знахарка распустила узелок, сгорбившись возле Сашки, легкими движениями стала бросать в прозрачную воду пучки сухой травы, заговорила громким, зычным голосом, расцвечивая плетение заклинания:
— Смотри, витязь, слушай!
