«Не широка, всего метров семьдесят-восемьдесят в ширину, да и не очень-то и глубока, наша река. Однако, нас от печенегов спасает. Берег со стороны Дикого поля пологий, а наш высокий, на такую верхотуру, ни одна орда не взберется. На сотни верст броды редко имеются, да их еще и знать надо. К городку с того берега ходу нет, хоть и полого, но разлив поймы, и глубина приличные».
Вспомнив о деле, пришпорил животное, и уже не отвлекаясь на красоты природы, на реку, и птичий щебет, галопом помчался к поставленной цели.
Добравшись, соскочил в траву, привязал узду за ветви разлапистого кустарника, направился к корявым березам, стоящим особняком даже в большом лесу. Узловатые, искареженные стволы, утопали в высокой, насыщенной ядовитой зеленью, траве. Подходя к уродицам, кинул взгляд на огромное, черное пятно кострища, за месяц так и не проросшее травяными ростками, последнее пристанище Святослава и погибших русов.
Остановившись, задумался, что делать дальше. Как вызвать голографического дедка, посредника информационного поля земли? Раздумывая, так и не пришел к решению проблемы, плюнул на все.
— Э-эй, дед! Слышишь меня?
Ответом была тишина.
— Де-ед! Ну, дед!
Выругался, стараясь не употреблять ненормативную лексику.
— Де-ед, отзовись!
Понял, что все бесполезно, обернувшись, пошагал к лошади, щиплющей сочную траву.
— Ах, Анатолий Николаевич, до чего же вы, любезный друг, нетерпеливы. Хотя, это я вам и в прошлый раз уже говорил. Два раза крикнул и уходить. Не дал старику потешиться, лишил возможности насытиться чувством юмора, а уж оно у меня в избытке имеется.
Монзырев стоял, глазея на уже знакомого старичка, одетого в холстину, обутого в лапти. Нос-картофилина и улыбка в розлохмаченой бороде не изменились. Не изменилась и соломенная шляпа, с надорванным краем, на голове у деда.
— Вы б видели, уважаемый, как прикольно смотрелись ваши призывы со стороны, ха-ха, — закашлялся смехом несносный старик.
— Да, уж это конечно. Ты бы, дед, хоть картуз для приличия сменил. Что там у вас, другой одежды не предусмотрено?
— Ну, отчего же. Пожалте, только для вас!
Тело деда раздергалось пучками электронов в стороны, в один миг снова собралось обратно. В пяти шагах от Монзырева стоял подполковник Дьяконов Игорь Александрович, в полевой форме одежды. Широколицый, одетый в камуфляж, в пятнистой же кепи на чернявой голове.
— Зачем пришел, майор? Только говори четко, по военному, не трать мое время.
— Тфу! — в сердцах сплюнул Монзырев.
— Что? Опять не то?
— Ладно. Пара вопросов имеется.
— Давай.
— Как это получилось, что проход открылся у порогов Днепра?
— Это тебе Монзырев, бонус от нас был, так сказать, за выполненную работу, одноразовая акция.
— Понятно!
— Следующий вопрос.
— Горбыль рассказал, что у нас там, — кивнул головой на проход между кривых берез, — совсем погано. Это, так?
— Ничего, выдержат. У русского народа жопа широкая. Придут к власти умные люди. Осилите и пиндосов и НАТО. Своих бы выдержали, с вашим министром обороны, никаких забугорных врагов не требуется, но думается, скоро он покинет ваши ряды, направят что-нибудь другое разваливать. Мастер. На этом все? Прощай, свои пару вопросов ты уже задал.
— Постой!
— Ну?
— Последнее. Нельзя ли нас, не дожидаясь срока, отсюда вывести?
— Ха-ха-ха! Ну, ты спросил! Отвечаю для тупых. Нельзя! Конечно через проход вас пропустить можно, только не поручусь, что пройдя его, вы не окажетесь в году, эдак, ну допустим в 1812-м. Майор, ты хочешь с французами повоевать?
— Нет.
— Ну, так и не дергайся, жди своего часа. Прощай.
Подполковник Дьяконов повернулся через левое плечо, сделав два строевых шага, исчез, словно его и небыло вовсе.
Монзырев запрыгнув в седло, направил лошадь через лесную поляну к дороге.
— Я искренне признателен, уважаемая Парсбит-Хатун, и вам и вашему сыну, Ябел — Беку, за то, что позволили остановиться в вашем поместье. Приютили и обогрели. Ночевать в степи в такое время для моих старых костей сущее мучение.
— Не надо лишних слов, ребе. Как можно было поступить иначе?
В жарко натопленной зале, относившейся к женской половине дома, где полноправной хозяйкой была мать местного феодала, родового князя Ябела, Парсбит, в креслах перед открытым пламенем печи сидели мужчина и женщина, оба в преклонном возрасте. Морщины на лице отмечали земной путь, на когда-то красивом лице женщины, одетой в дорогие одежды из тонкой ткани и цветной шерсти. Мужчина, в одежде священника — иудея, с покрытой куском белого полотна головой, с рисунком каймы по краю, обладал длинной седой бородой. Его старческие в прожилках вен руки опирались на перекрестье инкрустированного костью, покрытого лаком деревянного посоха. Подавшись вперед, придвинувшись к собеседнице, священник взглядом прозрачных голубых глаз заглянул ей в лицо, понизив голос, сказал:
— Парсбит-Хатун, я принадлежу к религиозному течению нашей церкви, именуемому — ловцы снов. Видимо Господь наш, не зря привел меня к вашему порогу. Под сенью этого дома мне кое-что открылось.
