Фюрер твердой рукой положит конец проискам «недочеловеков», кричал директор детям. Третья империя станет могучим государством. Германия — страна, в которой царит порядок и перед которой должны дрожать враги. Прежде всего надо вышвырнуть евреев, а коммунистов арестовать и стереть с лица земли. Тот, кто против фюрера, будет уничтожен. А для строптивых найдутся крепкие стены, где их научат повиноваться.
Перейдя от обобщений к частностям, директор назвал фамилии врагов фюрера в Гербштедте и в том числе отца Вальтера. По окончании директорской речи все ученики, даже самые маленькие, выстроились на школьном дворе и, вытянув вперед правые руки, приветствовали знамя со свастикой, которое поднял на новый флагшток Вилли Рихтер, одетый в форму детской гитлеровской организации. Тот самый Вилли, который уже дважды оставался второгодником. Вальтер не захотел поднимать руки, и Линда Бинерт наябедничала на него директору. Учитель Петерс назвал ее глупой индюшкой и погладил Вальтера по голове.
На следующий день учитель Петерс не явился в школу. Линда Бинерт ходила с важным видом — она знала самые последние новости: оказывается, Петерс вовсе не настоящий учитель. Его сняли и выгнали. Весь город знает, что он против фюрера; а в школу ему удалось устроиться только благодаря своему партийному билету СДПГ. Их родственник, штейгер, знает это точно и уже сообщил, куда следует. Однажды Петерса пригласили заниматься с сыном одного директора завода. Так он даже этого не мог. Его выгнали потому, что он бил своего ученика по щекам. Директор школы Зенгпиль получил от отца этого мальчика письмо, там все написано.
— Линда сейчас ходит только в своей коричневой обезьяньей курточке. Как пегая коза. А лицо у нее все в прыщах, — сообщил Вальтер и спросил у брата, почему учитель Петерс и дядя Гаммер — «недочеловеки».
Мать молча сидела за столом и, задумавшись, помешивала остывший суп. На щеку ей свесилась седая прядь. Отто украдкой посмотрел на мать. Да, постарела она. У рта пролегли морщины, которых он прежде не замечал, кожа на лице желтая, вид нездоровый.
Отто шумно вздохнул и отодвинул тарелку с недоеденным супом. Петерс рассказал ему, что школьное начальство пустилось на всевозможные хитрости, чтобы найти повод для увольнения. Отпрыску советника коммерции, к которому он шесть лет назад был приглашен в качестве домашнего учителя, Петерс действительно надавал затрещин; да и было за что: этот балбес в рождественский вечер выстрелил из своего пневматического ружья в ухо уборщице. Петерс диву давался: каких только «улик» не насобирал Зенгпиль против него.
Не получив ответа, Вальтер нехотя принялся за суп. Опять перловка, она уже стоит у него поперек горла, хоть бы разок поесть гороху со свининой…
В этом году у них не было никакой скотины на убой. И не будет. Вальтер нахмурил лоб. И вообще многого уже больше не будет. Дядя Келльнер за день до смерти сказал ему: «Толстый Геринг, значит, поджег рейхстаг. Кроме этой сволочи некому. А что в газетах пишут, так то вранье. Они подожгут всю страну, а потом весь мир. Да, мой мальчик, старому Келльнеру приходит конец. Для вас привольная житуха тоже кончилась. Слава богу, мне уже этого не увидеть. А вот вам придется пережить. Ну и времена настали…»
Вальтер громко чавкал. Каждая ложка супа превращалась во рту в клейкую кашу.
— Не чавкай, — прикрикнула на него мать. — Это еще что за мода? Ешь, словно глину месишь…
Он обиженно опустил голову, чуть не окунув нос в тарелку.
Неожиданно в комнату вошел отец и, улыбаясь, поздоровался кивком головы. Он подошел к столу, пощупал толстую скатерть под клеенкой, удовлетворенно кивнул еще раз и обменялся взглядом с женой. Они поняли друг друга.
— Отец! — Вальтер кинулся ему на шею. Из глаз мальчика брызнули слезы.
— Сын рабочего не плачет! — сурово сказала мать.
В их семье было не принято проявлять чрезмерную сентиментальность. Брозовский даже не подал руку жене. Старший сын лишь приподнял голову.
— Ну?
— Я очень спешу. Но надо хоть раз как следует помыться. Сегодня же еду. Товарищи в Альслебене берут меня на баржу, в рейс по Заале. Собери мне немного белья, Минна. Я грязный как черт.
— А куда ты едешь, отец?
Брозовский, держа сына за плечи, чуть отстранил его от себя.
— Это что у тебя, малыш? — уклонился он от ответа.
На лбу мальчика, от брови до волос, темнел еще не заживший шрам. Вальтер быстро прикрыл его ладонью и сказал, что «ничего особенного». Новый классный руководитель вызвал его на первом же уроке и заставил учить гитлеровское приветствие. Потом учитель сказал, что его отметки ниже всякой критики и что совершенно непонятно, почему такой «образцовый» мальчик сидит во втором ряду. Отныне его место за первой партой, перед самой кафедрой, на виду у учителя. И если он не исправится, то на пасху в следующий класс не перейдет. Упрямство из него быстро выбьют. А во время перемены Вилли Рихтер подговорил своих приятелей, которые тоже вступили в отряд юных нацистов, затеять драку с Вальтером.
