Толпа, которая все продолжала расти, притиснула Брозовского к полицейским, собравшимся у входа в ратушу. Они сорвали с него пиджак. Он сопротивлялся. Только в караульном помещении он пришел в себя и стал обдумывать случившееся.
Это его жена несла знамя во главе шествия. А рядом с нею, босой и весь в ссадинах, шел их мальчик, одной рукой крепко ухватившись за древко.
На Вицтумской шахте окончилась первая смена. Соблюдая привычный порядок, горняки группами, как делали это каждый день, заходили в клеть, поднимались наверх и, поспешно покидая ее, взволнованно переговаривались. На погрузочной площадке не было обычной толчеи второй смены, клети опускались в шахту порожними. Канатная дорога на террикон стояла. Сигнальщик не успевал отвечать на вопросы.
— Сами читайте, шею нам свернуть собираются! — огрызнулся он, устав от расспросов.
Горняки столпились перед двумя огромными объявлениями у душевой и у табельной. Поднявшиеся на поверхность не шли, как обычно, в душ, а бросались выяснять, что случилось. Слышались громкая брань, иронический смех, можно было разобрать только отдельные слова. Черные блестящие буквы зловеще взирали на толпу.
Экономическое положение страны, ухудшившееся за последние месяцы, поставило дирекцию перед необходимостью принять важные решения. Если бы не помощь правительства в течение многих лет, шахты пришлось бы закрыть уже давно. Но эти субсидии не бесконечны, да их и недостаточно для поддержания производства на прежнем уровне. В результате падения цен и мощной конкуренции иностранных фирм, чья продукция намного дешевле, сложилось катастрофическое положение. Экспорт в Америку полностью прекращен. Депрессия, охватившая все страны, вынуждает нас принять решительные меры. Столь бедственное положение усугубляется тенденцией падения добычи при одновременном увеличении себестоимости…
Вследствие всего сказанного дирекция вынуждена 31 мая 1930 года уволить всех рабочих и остановить производство…
Дирекция ставит в известность, что она намеревается возобновить производство с 1 июня 1930 года и предоставить работу всем уволенным при условии снижения расценок на пятнадцать процентов.
Рабочие, желающие возобновить работу…
Группы спорящих возникали одна за другой. Разговоры слились в общий грозный гул. Шахтеры отталкивали друг друга, каждый хотел прочесть объявление сам. На бумаге появились отпечатки пальцев. Шахтеры показывали друг другу дату предстоящего увольнения. Строка, где говорилось о снижении расценок на пятнадцать процентов, стала неразборчивой. Вновь прибывшие отказывались верить этой новости. Особенно пожилые, более рассудительные и спокойные, сомневались в достоверности того, что им выкрикивали из толпы. Вконец растерянные, стояли они теперь перед лицом безжалостной действительности. Штейгеры смешались с толпой и пытались успокоить шахтеров. Они резко выделялись чистотой рук и одежды, большими фонарями, сверкающими медью оправ.
— До тридцать первого еще несколько дней. Давайте сегодня поработаем, Шмидт, а там спокойно все обдумаем.
— Ну, Вольфрум? Пожалуй, пора. А то скоро начнется выдача руды. — Штейгер достал часы.
Чернобородый сутулый забойщик читал объявление, шевеля губами. Рука его судорожно сжимала лопату, висевшую на поясе.
— Что же делать, от простоя легче не будет. Смена есть смена!..
— Ну, ты идешь, Вендт? Или еще не наговорился? Утро вечера мудренее, еще успеешь. Тяжело, но если спокойно подумать…
Штейгеры обращались к каждому рабочему. Но тщетно. Никто их не слушал, на них огрызались. Привычное уважение к начальству развеялось как дым.
Генрих Вендт, выведенный из терпения штейгером, который никак от него не отставал, сказал:
— Спускайтесь пока сами, штейгер Люттих, мне надо все это сначала переварить. Заодно порубайте немного за меня.
