Мастер исторической фантасмагории Эдуард Дворкин уже известен читателям по роману «Государство и цветомузыка». На этот раз он рисует картину причудливой русской действительности конца XIX века. В этой трансформированной реальности живут персонажи вполне исторические, такие как И. С. Тургенев, но дела они творят совершенно небывалые.
Я чувствую теперь непреодолимую потребность остриться и тешиться, хотя мне подобные любезности никогда не удаются.
Смеющимся устам легче высказывать истину.
Подобные лица жили, стало быть, имеют право на воспроизведение искусством.
Крашенный желтым наемный экипаж тряско прогрохотал по булыжнику Шестилавочной улицы и остановился на углу Графского.
Дверь распахнулась. Чуть полноватая нога в фильдеперсовом чулке и новеньком козловом ботинке уперлась в подножку кареты, высвобождаемое пружинное место облегченно звякнуло, и дама лет двадцати семи, значившаяся по документам как Любовь Яковлевна Стечкина, предстала во всей своей приятности перед собиравшим конские яблоки могучим дворником.
— Это ли дом Красовской? — осведомилась приехавшая, крепко удерживая гарусный, в виде мешка, ридикюль.
— Мы-ы, — закивал усердный служитель чистоты.
Насурьмленные в меру брови дамы приподнялись.
— Господин Тургенев здесь проживает?
— Мы-ы. — Дворник указал пальцем в сторону высокого бельэтажа. — Мы-ы… му-у…
Пятясь и заглядывая в лицо, он проводил ее до квартиры. Впущенная внутрь посетительница скинула на руки лакею ротонду и осталась в чрезвычайно шедшем ей малиновом платье гофре с расположенными в несколько рядов воланами.
Она находилась в оклеенной светлыми кретонными обоями гостиной. Это была просторная комната с камином, тремя вольтеровскими креслами и множеством разбросанных там и сям подушек. Простенок занимал шкаф ясеневого дерева. В вазе на ореховом бюро красовалась свежая распукалка розы. Здесь же грудою были свалены книги. Любовь Яковлевна подошла и, близоруко щурясь, принялась разбирать названия. Вот «Тело и душа» Иоганна Эрдманна, «Карманный оракул» Балтасара Грасиана, «Конец — делу венец» Уильяма Шекспира… А это что? Любовь Яковлевна вытянула затрепанный фолиант и поднесла его к самым глазам. Невероятно! Андре Тиссо. «Онанизм»…
— Непременно прочтите! Свой взгляд на проблему и превосходные иллюстрации!
Стечкина вздрогнула и выронила ужасную книгу.
Незаметно появившийся мужчина со странно знакомым лицом дружески улыбался и протягивал ей большие холеные руки. Он был подтянут, моложав, гладко выбрит, одет в белую свободную рубашку, пестрые панталоны, красивый фес с синей кистью и красные китайские туфли без задников.
— Иван Сергеевич! — ахнула Стечкина. — Вы? А где же борода?
— Сбрил, — рассмеялся Тургенев. — Ну ее к лешему! Хочу быть молодым и раскованным!
Он ухватил ее за талию и, напевая, покрутил по навощенному паркету. По-юношески легко исполнив несколько танцевальных фигур, писатель бережно утопил гостью в глубоком удобном кресле и обложил подушками.
— Надоело! — продолжил он тему. — Этот нарочитый академизм, дурная серьезность… эта игра в классики!.. Нельзя же всю жизнь! Я ведь по натуре жизнелюб, насмешник… Вы мемуар писать станете, бороду вспомните да и выведете меня этаким заплесневелым сухарем. Не хочу…
Иван Сергеевич с размаху опустился на лаковую японскую скамеечку, вытянул ноги на подушки.
— Рассказать, какой парадокс посетил меня нынче?
— Какой же? — Любовь Яковлевна удобнее угнездилась в кресле.
— А вот послушайте. — Снявши фес, Тургенев принялся раскручивать его за кисть. — Лошадь ведь запросто может побежать рысью, ну а рысь, попробуй — пробеги лошадью!.. А вчера, — без всякой связи продолжил он, — приносят мне оттиск от Костомарова. Знаете «Вестник Европы»?.. Набрали, шельмы, одну мою безделицу из охотничьих баек. И что учудили! Всего-то буквочку вставили лишнюю, а вышло так презабавно, что исправлять не хотелось… Представьте — «Я лежу на поповне», а не «на попоне»…
Любовь Яковлевна от души рассмеялась. Она освоилась и чувствовала себя хорошо в обществе этого раскованного и остроумного человека.
— Однако что ж это я! — Иван Сергеевич хлопнул себя по высокому лбу, убил летучее насекомое и снова нахлобучил фес. — Вы ведь обратились по вопросу. Принесли рукопись?
Стечкина потянулась к ридикюлю, распустила шнур, выпростала объемистый кожаный бювар.
— Вот.
Взвесивши труд на руке, Тургенев повел длинным правильным носом.
— «Варенька Ульмина», — прочитал он название. — Неметчина какая-то. Отчего, например, не «Ларошфукова»? Если уж фамилия производная, лучше брать от французской… Впрочем, это я так… О чем же написать соизволили? — неожиданным фальцетом спросил он. — О земстве, выкупных сделках? Может быть, о сельских потравах или дорожной повинности?
Любовь Яковлевна деланно вознегодовала.
